сомкнулись вокруг него, хотя лед под его коленями еще не треснул. Он тонул вместе со своей семьей.
— НЕТ! — как копье, пронзило удушающую тьму. Маэва погрузилась почти полностью — над поверхностью оставалась только голова. Холод смерти уже касался ее губ, огненные волосы облепили обледеневшие щеки. Она вцепилась в накренившуюся льдину не ради спасения, но чтобы закричать: — Томил! БЕГИ!
И тогда в сердце Томила вспыхнула болезненная истина: все это время Маэва несла его ради этого момента. Чтобы в самом конце он мог понести ее дочь. Это была причина жить превыше любого горя и страха.
Вода вспыхнула белым в трех, четырех, пяти, шести местах — и вскоре запылала красным, когда Скверна забрала тонущих. Так погибли последние из Калдоннэ.
Но не все.
Томил крепко прижал к себе племянницу. Давление ее головы у него на груди — это движение вернуло ему силу в ноги. Не последние.
«Мы — одна кровь», — звучал в памяти голос Бейерна, даже когда охотник, Маэва и все остальные скользили в горящую пасть смерти. — «Одна кровь, одно имя, одна цель…»
Опустошенный, лишенный всего, кроме цели, Томил развернулся и рванул к городу. Ему уже было все равно, как сильно разрушится его тело. Он бежал, как не бежал еще ни один человек. Вес Карры, который должен был замедлить, наоборот — вел его вперед, словно все капризные боги Квена вложили в него свою силу для этого финального рывка. Сирнайя из Очага придала силу обожженным легким, Миэррас из Охоты — выносливость, что превосходила физические пределы, Ненн Вод удерживала лед под его ногами, даже когда трещины кусали расползались под его пятками. Скалы у берега сияли золотом — магия Тирана. Спасение. И сама Смерть, казалось, позволила Томилу проскользнуть мимо.
Его сапоги провалились в последних метрах — барьер растопил лед до тонкой пленки. Но это не имело значения. Вода была лишь по щиколотку, он рухнул вперед, раздирая ноги о кромки льда, не чувствуя боли. Взобрался на скалы, как безумец, и ворвался в золотое свечение спасения.
Барьер не сопротивлялся — просто окатил светом, колючим на обмороженной коже, и теплая весна ударила в него, когда он прошел насквозь.
Они выжили.
Томил упал на колени на самой ровной поверхности, какую только видел в жизни. Хотя это и не была земля, он понял это. Под ним было изобретение тиранийцев — асфальт.
Он как можно осторожнее опустил Карру на эту неестественную плоскость. Ее крошечное лицо было бледным от холода, из-под глаза сочилась кровь — Скверна оставила ожог-полумесяц. Руки Томила дрожали неконтролируемо, он сдернул варежку, прижал два пальца к шее девочки.
— Пожалуйста... — пробормотал он. — Пожалуйста, пожалуйста...
И даже здесь, где боги не могли его достать, они даровали милость. Его пальцам ответили слабые удары сердца.
Карра будет жить. И с этим осознанием вся звериная сила покинула Томила, он рухнул рядом с племянницей. Скверна ушла из воздуха, но с ней — и все шепоты богов. Осталась только ужасная пустота.
Лежа на спине, Томил открыл рот, чтобы зарыдать, но был слишком слаб. Слезы текли по вискам, тая на коже, где пот замерз. Он ненавидел себя за то, что не мог закричать. Калдоннэ исчезли. Их умения, их песни, их любовь друг к другу. Земля должна была содрогнуться. Небо — разверзнуться в скорби. А он просто хрипел, как выброшенная рыба не в силах выдавить ни звука.
Он не знал, сколько пролежал, пока чей-то каблук не врезался в плечо.
— Эй! — сказал раздраженный голос, будто он повторял это уже не раз. — Ты жив, Зараженный?
Томил едва понимал слова. Почти калдоннские, почти эндрастские — но нет. Перед глазами появилось чужое лицо с короткими каштановыми волосами, зелеными глазами и курносым носом. Тиранец.
— Эй, Бенни! — охранник у барьера крикнул через плечо. — У нас тут Квен!
Солнце поднималось над восточными холмами, но это было не то солнце. Барьер изменил его свет, прямые здания разбивали лучи в жесткие, чужие прямоугольники. Даже воздух был не тот — теперь, когда Томил мог снова дышать, он ощутил вкус дыма. Но не как у костра, а с примесью кислоты, как после рвоты.
— В этот раз только один? — спросил второй голос.
— Ну, двое, если считать мелкую. Но она, думаю, мертва.
Нет! — хотел закричать Томил, но вырвался только хрипящий вздох.
Появилась вторая фигура, отличавшаяся лишь веснушками. Серта предупреждала: тирцев трудно различать. Оба были в одинаковых мундирах с латунными пуговицами. За спиной — странное оружие: длиннее дубинки, короче копья и сверкающее металлом. Огнестрельное.
— Если они слишком слабы, чтобы работать, нам нет смысла их держать, — холодно произнес веснушчатый.
Что это значило…?
— Выкинуть их обратно?
— НЕТ! — наконец выдохнул Томил и вцепился в сапог первого охранника. Он не мог говорить громко, не мог стоять, но хватка была железной — столько лет шитья и натягивания тетивы. Это должно было сказать за него. — Я умею работать.
Это были одни из немногих слов на тиранском, что он знал. Серта говорила — они спасут тебе жизнь.
— Я могу работать!
— Правда? — веснушчатый смотрел с подозрением. — По виду не скажешь.
— А сила у него есть, — поморщился первый, глядя на руку Томила в ботинке. — Можно отвести в лагерь и посмотреть, очухается ли.
— Ладно, — нетерпеливо сказал веснушчатый. — А девчонку я выкину. — Он потянулся к Карре.
— НЕТ! — отчаяние вновь оживило тело Томила. Он навалился на Карру.
— Святой Ферин! — первый охранник поставил сапог на плечо Томила, пытаясь его оттолкнуть.
Но Серта говорила: тирцы не могут разлучать родителей с детьми. Их религия это запрещает.
Прикрывая Карру, Томил прохрипел тирское слово, которое использовалось у Калдоннэ:
— Моя дочь.
Это было предательством. Маэва и Аррас, их кровь еще не остыла на льду. Но у тирцев были свои законы, свои понятия о владении.
Сапог отступил.
— Дочь, да? — сказал веснушчатый. Видимо, тирцам также сложно различать лица Квенов, как Томилу — их. Никто не спросил, почему он так мало похож на девочку. Одинаковых серых глаз было достаточно.
— Ладно, вместе пойдете в лагерь. Посмотрим, как вам там понравится.
Томил с трудом понимал.
Мужчина добавил с насмешкой:
— Удачи прокормить эту крысу. Она тебя и похоронит.
Если это была угроза — то слабая. Они не понимали. Томил уже был мертв. Все, что делало его собой, осталось за барьером, в кровавых клочьях, которые исчезнут с первым снегом. Но Карра была жива. И пока он дышал, клянясь всеми своими молчащими богами, она будет жить.
Он сомневался, можно ли
