где муж спокойно сидит у себя в кабинете и ждет ее. Но она медлила, прислонившись к полуразвалившемуся каменному столбу, почти разбитому армейскими грузовиками, которые целых пять лет ездили туда-сюда через ворота реквизированного поместья.
В домике привратника тоже горел свет; ей была видна кухня, где миссис Харрис стояла возле раковины, а муж рядом с ней вытирал полотенцем посуду. Их единственный сын Росс вернулся домой после трех лет службы в арктических конвоях. Но теперь он «не в себе» – так говорила ее домработница миссис Грин, – сидит у камина и не может согреться.
Три года, подумала Элис. Три года родители терпели лишения, сходили с ума от беспокойства, не видели, как их юный сын становится взрослым мужчиной, мечтали о его возвращении, о его любви и заботе, а теперь… Она оборвала себя.
Только что, сегодня утром, она видела в «Таймс» снимки, на которых были толпы потерянных детей, сирот с ошалелыми, голодными глазами. Фотография была сделана в каком-то французском монастыре. Стоило ей подумать, каково это – потерять мужа, ребенка, дом, – она погружалась в такую слепящую тьму отчаяния, что вынести это оказывалось невозможно. «Иди к мужу, – велела она себе, – не мешкай».
Она увидела, как миссис Харрис в окне поднимает руку к глазам, словно смахивая слезу. От этого Элис снова остановилась. Мистер Харрис отложил кухонное полотенце, протянул руку к жене, осторожно вынул ее ладони из раковины. Он аккуратно, очень медленно вытер ей руки – одну, потом другую. Элис завороженно смотрела, как он приподнимает опущенную голову жены, как их губы сближаются.
Элис быстро пошла дальше. Она не хотела всматриваться в чужую нежность. Ветка хрустнула под ее ногой. Где-то вдали подал голос олень. Кусты зашумели. Приближается гроза – наутро они недосчитаются еще скольких-то кусков черепицы на крыше.
«Имей в виду, – сказал ей отец, когда она выходила замуж, – ты в Суффолке промерзнешь до костей. Между тобой и Уралом – сплошная равнина, пусто».
Она пошла навстречу ветру, наполняя легкие бесконечными милями пространства, которое простиралось дальше полей и дамб, за неспокойное серое море, за широкие озера и бескрайние леса, и впрямь до самой Сибири, – и тут звук, похожий на отчаянный детский всхлип, донесся до нее со стороны дома.
Это был заяц, и она точно знала, какая драма там разыгрывается. Прошлой ночью она не могла заснуть и видела в окно, как три лисенка с матерью кувыркаются на лужайке. Всем им нужно есть, сожрать какое-нибудь живое существо. Она отогнала от себя мысль о крошечном зайчонке в лисьих челюстях – легкая добыча. «Так устроена природа, – наставительно сказала она себе, – грозная красота». К своему изумлению, она увидела, что окно в кабинете мужа открылось, Стивен перелез через подоконник, спрыгнул вниз на гравий и куда-то побежал.
С тех пор как он вернулся, он ничего толком не делал, едва находил силы разговаривать, не то что прыгать из окон. А сейчас Стивен быстро шагал по неухоженным клумбам, искал что-то среди разросшегося чертополоха и крапивы. Потом остановился, наклонился, снова выпрямился и без малейшего колебания поднял и с размаха опустил ногу на землю – видимо, сообразила она, в быстром и милосердном смертельном ударе.
Наверное, он услышал заячий крик и нашел изуродованного зверька. Когда ей самой попадались кролики, которые терли слепые, гноящиеся глаза, почти неподвижные от паралича, вызванного миксоматозом, она тоже сжимала зубы и избавляла их от медленной и мучительной смерти.
Только Стивен не остановился.
Он топал ногой еще и еще, все сильней и сильней. Она хотела крикнуть ему, что бедное создание наверняка уже мертво, – но лишь отступила глубже в тень, а он отшвырнул тело ногой, и она увидела, как тушка зайца пролетела на высоте человеческого роста – длинные задние лапы, вытянутый позвоночник, – как будто стремясь к звездам… На полпути заяц разорвался пополам; голова и обезглавленное тело упали в кусты.
Она прижала руку к лицу, чтобы шум ее дыхания не был слышен на расстоянии. До сих пор она ни разу не видела, на какую жестокость способен муж. Когда она спрашивала его о войне, он затыкал ей рот холодным взглядом или немедленно уходил, словно она пытается открыть ящик Пандоры, а он таких глупостей вынести не в состоянии. Так что кого он убивал – и как, – она понятия не имела.
Никто не прошел через войну незапятнанным. Даже тот ласковый, мягкий человек, за которого она выходила замуж. Ей хотелось обнять его, сказать, что она сделает все, чтобы ему стало лучше, что ее любовь победит тех таинственных демонов, которых война выпустила на свет. Но поверх этого сострадания в ее душу закрадывался страх. А если он решит, что враг – это она?
Понятно, что он силен, что он может убить в одно мгновение. Он сильнее ее. Быстрее. Опытнее. И она представила себе тяжесть его сапога на своей шее, хруст позвонков.
Глава 2
Элис стояла у крана в пустой конюшне и мыла руки в ледяной воде. Со вчерашнего вечера она избегала Стивена. Вчера она прошла прямо к себе в комнату и не гасила свет до четырех утра, потому что слишком страшно было в темноте снова и снова вспоминать ужасную сцену, жестокость любимого человека. Но теперь, под ярким светом лампы, все виделось немного иначе. Заяц, вероятно, не сразу умер, рассуждала Элис. А она была в целых пятидесяти ярдах от Стивена, и в сумерках не могла ясно видеть происходящее. Конечно, казалось, что Стивен в ярости. Но кто же не впадет в ярость от необходимости убить прекрасное молодое животное?
Она втирала карболовое мыло в царапины на ладонях – следы борьбы с колючим кустарником. Война не отпускала ее: она всегда теперь боялась худшего, ощущение беды въелось в душу. Даже сейчас вид полной луны воскрешал ужас перед люфтваффе: вот-вот небо заполонят вражеские бомбардировщики.
Она вытерла руки о юбку, мельком глянула на первых летучих мышей, выпорхнувших из-под крыши, и действительно увидела самолет – он летел на юго-запад, к Лондону. Но теперь бояться уже нечего.
Стивен – не враг.
Но кто он, она теперь не знала. Он отказывался разговаривать, так что она могла только гадать, какие воспоминания одолевают его. Элис пыталась растормошить его словами, молчанием… своим телом. Но он ничего от нее не хотел. С той ночи, как он вернулся домой, Стивен спал один, в комнате под крышей, яснее ясного давая понять, чтобы его оставили в покое.
Она соскребла грязь с туфель.
