После вчерашней грозы земля была мокрой, а туфли прохудились. Ни денег, ни купонов на новые у нее не было. Но что же делать? Дождь полезен саду. «И мне тоже», – подумала она, вдыхая воздух, который казался промытым и свежим и возвращал здравый смысл, чуть было не покинувший ее вчера вечером.
Гитлер уже отнял у нее шесть лет брака. Она не собирается отдавать оставшееся время собственному зловещему воображению. И она поспешила в дом, где обнаружила Стивена у письменного стола, с блокнотом и карандашом в руке. Обычно он просто полулежал у камина. «Господи, прошу тебя, – молила она, – пусть он снова начнет писать».
Когда ей было двадцать лет и они только познакомились, она узнала, что он пишет стихи, и ее юную голову закружило восхищение: Стивен Рэйн, блестящий молодой дипломат, государственный служащий с душой поэта.
Он писал по-французски – благодаря матери-парижанке Стивен вырос двуязычным. Сама Элис не так уж хорошо знала французский, но все-таки смогла прочитать рецензии, где его первый сборник, вышедший вскоре после их свадьбы, называли «по-вордсвортски утонченным, смелым, ярким»…
Тогда, много лет назад, они читали в постели Бодлера и Рембо, он поправлял ее произношение, трогая пальцами ее губы: «Держи рот вот так», – и эти прикосновения согревали, как солнечные лучи. Она думала тогда, что, если даже начнется война и станут падать бомбы, будет не страшно – потому что она испытала это.
– Что? – спросил он, поднимая глаза.
Стараясь сдержать волнение, она начала было:
– Ты снова?..
– Я что? – прервал он, сминая лист бумаги и бросая его в огонь.
– Ты пишешь?
– Это вряд ли.
Он скомкал еще один лист. Она видела, как его охватило пламя. Потом в огонь полетел третий.
– Перестань! – Она вырвала у него из руки четвертый и попыталась его разгладить. – Дай мне прочесть…
– Оставь! – взревел он. – Я сказал!
Она тут же бросила лист, а он схватился за кочергу. Затолкав лист в камин, он повернулся к ней – на лице его читалось отчаяние. И она почувствовала, как в ней поднимается ответная боль. Этот отчаявшийся человек опасен не ей, а только себе самому.
– Я так обрадовалась, когда увидела, что ты…
– Что?
«Делаешь что-то, – подумала она. – Делай что угодно, только не сиди часами в одной позе, как будто ничто уже не имеет значения».
– Не сжигай их пока, – сказала она. – Может, у тебя получилось лучше, чем ты думаешь. Ты ведь так хорошо пишешь.
– Тебе-то откуда знать.
И он швырнул в огонь остальные листки.
– Раньше, когда у тебя хорошо получалось… – начала она. И закончила, несмотря на его усмешку: – Это приносило тебе радость.
«И я. Я тоже приносила тебе радость», – подумала Элис. Она пробуждала в нем все хорошее – идеи, слова, уверенность. Во всяком случае, он так ей говорил.
– А тебе, дорогая Элис, прогулка принесла радость?
Она научилась сносить его ужасную, колючую иронию. Это пройдет.
– Я вообще-то работала в саду, – сказала она. – Но на улице и правда прекрасно.
Он неотрывно смотрел на разгоревшийся огонь. Пламя освещало его впавшие глаза, окруженные сетью морщинок. Сейчас казалось, он старше ее на много лет, а не на семь, как на самом деле, и не только потому, что лицо его постарело. В каждом его движении, в каждой гримасе, в каждой интонации читалась отрешенность.
– Прости, я не хотел на тебя кричать, – сказал он.
Она откликнулась на его слова с торопливым облегчением:
– Ничего, что ты.
– Ты кого-нибудь встретила на прогулке?
Она ведь только что сказала ему, что копалась в саду. Но Элис уже привыкла, что он не слушает, так что просто сказала:
– Нет.
На прогулках она умышленно держалась подальше от людей, чтобы избежать ненавистных расспросов. «Как себя чувствует сэр Стивен?» И сразу вслед за этим, тоже с вопросительной интонацией: «Что-то его давно не видно?»
– Но вчера, – добавила она, пытаясь вовлечь мужа в разговор, – я видела машину доктора Даунса возле дома Мартинов. Там вот-вот родится ребенок.
Вместо ответа он закурил.
Она продолжала:
– Уже весна чувствуется. Знаешь, терновник начал цвести, и нарциссы попадаются, и подснежники пошли на убыль… – Она чувствовала, как банальности подпрыгивают, словно цирковые клоуны, изо всех сил пытаясь привлечь внимание публики. – Может, завтра пойдешь со мной?
– Что?
– Мы могли бы завтра пойти прогуляться вместе.
– Нет… И потом, завтра же к нам придет этот новый викарий?
– Да, правда, но тебе не обязательно с ним встречаться… – Ей совсем не хотелось, чтобы кто-то подумал, что этот едкий, циничный человек и есть настоящий Стивен. – Я придумаю какой-нибудь предлог. Скажу, что ты простудился и боишься его заразить.
У нового викария было больное сердце – прежний викарий приложил немалые усилия, чтобы сообщить об этом всем и каждому.
– Спасибо. – Он по-настоящему улыбнулся ей, а не скривил губы, как теперь обычно бывало. Потом, прежде чем упасть в кресло, он положил ей руку на плечо, как будто бы даже с теплотой.
Она осторожно присела на скамеечку у его ног, так близко, что могла бы до него дотронуться. «Раньше, – думала она, – ты позволял мне поднести твою руку к лицу, почувствовать щекой твое тепло и по очереди обхватывать губами твои пальцы. Я наслаждалась этой смесью силы и нежности, и тебе это нравилось».
– Ты простудишься в мокрых туфлях, – сказал он.
Она не шелохнулась. Чулки тоже совсем промокли, их надо бы снять.
В последний раз она раздевалась при нем – она точно помнила дату – 18 ноября 1943 года. Она получила телеграмму без адреса отправителя, в которой было сказано, что Стивен будет в отеле в Гастингсе. Им предоставили сорок восемь часов вместе, прежде чем ему придется вернуться – во Францию, вероятно, для какой-то подпольной работы, хотя она придерживалась правил и никогда не спрашивала.
Каким-то образом – он никогда ничего не объяснял – он привез ей золотистую ажурную шаль. Они пошли прогуляться вдоль моря, и вдруг ни с того ни с сего загремел гром и полил ливень, промочил их насквозь. Они побежали обратно в отель, она залезла в горячую ванну. А когда вышла, он вручил ей шаль, обернул ее вокруг распаренного розового тела, и она танцевала для него, изгибаясь и кружась в обшарпанной выцветшей комнате, обнаженная, прикрытая лишь золотистым кружевом, пока он не поймал ее в нетерпеливые объятия, снова и снова повторяя слова любви.
Она чувствовала, что он на нее смотрит. Обычно вечерами Стивен или удалялся в свою комнатку под крышей, или просто сидел с закрытыми глазами – Бог знает, что
