ответил, не моргнув глазом, Сидалковский.
— С польским или с молдавским?
— С молдавской, — в который раз сегодня соврал Сидалковский, потому что без лжи, как ему всегда казалось, он просто не мог существовать на свете. Сидалковский ужасно любил выдавать себя не за того, кем был на самом деле, а за того, кем в том или ином случае его воспринимали окружающие, подгоняя под свой мнимый стандарт.
— Жертва стандарта, — шутя, говорил он сам о себе. — Мнимое воспринимают за действительное.
Девушка с розовыми, как зимний джонатан, щеками сделала что-то вроде книксена и вместе с теплой улыбкой вручила ему букет горячо-красных тюльпанов и роз.
— Буна зева! — нежно сказала она.
— Искренне спасибо, — ответил первое, что попало на язык, Сидалковский, хоть сразу и догадался, что эти заученные девушкой слова принадлежат одному из братских народов, но какому именно и что они означают, он не припоминал, потому что никаких языков не знал, но своей хоть и пользовался.
— Тамаро, — где-то слева от Сидалковского протрубил бас Ковбика. — Ты, как всегда, все перепутала. Этот товарищ не из молдавской, а из польской делегации.
— Ну и что! — ответила ему Тамара, но так тихо, что Сидалковский понял: эти слова скорее адресовались ему, чем Ковбику. — Ведь и поляки, и молдаване к нам приехали, не правда ли?
Сидалковский еще раз благодарно улыбнулся. Она ответила ему взаимностью, даря такую же улыбку, только в чуть более нежной обработке. Зубы у нее были, как и у Сидалковского, ровные и белые. Чувствовалось, что она тоже в детстве любила фрукты и овощи, а теперь регулярно пользуется зубными щеточками и болгарской пастой из морских водорослей типа Мэри или Поморин.
Фотокорреспонденты, которым во многих редакциях негласно рекомендуют на первые страницы газет и обложки журналов выдающихся, но в то же время красивых и фотогеничных героев, немедленно обступили Сидалковского, фиксируя себе копию из его анфаса и профиля. Удостоившись такого внимания, он то время от времени то снимал, то одевал очки и, театрально позировала, дарил по сторонам такие милые и бесплатные улыбки, что у многих девушек подкашивались ноги.
Возможно, это стечение обстоятельств кажется некоторым невероятным, но факт остается фактом: о такой черте характера, как нерешительность, Евграф никогда не слышал, и через несколько минут после прибытия международного экспресса «Варшава — Киев» через Унгены «граф» Сидалковский (сын эпохи и розовых иллюзий, как он называл себя) не занято, как ему показалось, сердце Тамары.
— Ничто так не сближает людей, как объектив фотоаппарата, — театрально произнес он свою любимую цитату, только в новой вариации, и прижал Тамару к себе теснее, чем требовала фототехника и корреспонденты.
Девушка в ответ только улыбнулась и делала вид, что прижимается к Сидалковскому, как к брату, демобилизованному из армии.
— Бунать венит! — нежно сказала она, забыв, что Сидалковский представляет не молдавскую, а польскую делегацию. Но заученная по сценарию фраза, как ей показалось, непременно должна была быть произнесена, и она это сделала, неожиданно даже зарумянившись для себя с левой стороны. Сидалковский расценил это по-своему и, вспомнив о славной традиции, которая существует едва ли не на всех перронах мира, недолго думая, приник жадными губами к солнечной стороне ее щеки так, как приходятся к кварте с рассолом на следующее утро после именин.
Присутствовавшим на перроне его поцелуй показался немного затяжным, и фотокорреспондент в клетчатой куртке, увешанный фотоаппаратами и коробками, как партизан-десантник, деликатно взяв за локоть нашего героя, попросил:
— Хлеб-соль! Возьмите на секунду хлеб-соль!
Сидалковский, как и следовало надеяться, не растерялся: цветы переадресовал Тамаре, поцеловав трижды благоухающий каравай, произнес сильную и, как ему показалось, лучшую свою речь о гостеприимстве и доброте украинского народа, изначально славившегося своей щедростью, песнями и запахами. Но не успел он закончить ее, как бурные аплодисменты со стороны заглушили его первые и последние слова (по соседству выступал уже знакомый нам Ковбик), а фотокорреспондент, вручавший Сидалковскому хлеб на полотенце, объяснил, что его речь для фотоснимка не обязательна, и, вытащив гудки электровозов, поинтересовался только, как его фамилия и в составе какой делегации он прибыл.
— В составе польского, — крикнул ему на ухо Сидалковский.
Красиво подняв на прощание руку, словно говоря свое любимое: «Спасибо за внимание! Гонорара не надо!», он щедро рассыпал во все стороны ослепительные улыбки и, без всяких на то причин, артистически раскланялся. Блицы, как вспышки мин на поле боя, выстреливали и дымились в сумерках, но это Сидалковского не пугало: от родной столицы другой встречи он и не ожидал.
РАЗДЕЛ II
в котором рассказывается об удивительном «Финдипоше», третьей теории, «восьмом чуде света», истории, двух племенах, своеобразном лозунге, оригинальной лестнице, очередной реорганизации и народной мудрости
Когда несколько делегаций наконец-то сплотились в большую группу и, по указанию Ковбика, взяли прямой и конкретный курс на ресторан, то с нашим героем случилось нечто противоположное. Большой путь в жизнь, на который только что ступил Сидалковский с твердым намерением покорить златоглавый Киев и навечно бросить якорь у берегов голубого Славутича, неожиданно распался на три разных направления. То, что творилось в эти минуты в его душе, очень напоминало известную картину Васнецова «Витязь на распутье».
Первое направление подсказывало ему: немедленно покинуть этот спектакль, к которому он не имел ни малейших отношений, но невольно стал его участником; второй: срочно разыскать Тамару — эту розовощеку обладательниц у красных сапожек и глаз цвета перезрелых оливок — и, если у нее есть ключ от собственной квартиры, попытаться отдать ей за него свое пока никем не завоеванное сердце, чтобы хоть временно закрепиться на занятом плацдарме. атаки; третий: получив от Януша Осмоловского визитку, а от Ковбика даже приглашение на пир, присоединиться к товарищам по купе и бросить вызов судьбе, какой бы она горькой потом ни была.
Но пока делегации, покончив с предыдущими церемониями и речами, готовятся к большим баталиям за щедро накрытым столом, а неотстоянные мысли Сидалковского бродят в голове, как молодое вино, а сам он, словно голодный барс, натолкнувшийся на добычу, а теперь потерял даже след ее, гаснет по перу Осмоловского, которому он пришелся по душе, как ему Тамара по сердцу, на крыльях воображения временно полинем во всемирно известный (по крайней мере в научном мире) филиал научно-исследовательского института по изучению спроса на ондатрово-пижиковые шапки, или, как его называли сами ученые, «Финди К нашему рассказу это знаменитое заведение под простым и лаконичным, как телеграмма, названием имеет прямое отношение хотя бы потому, что его лучший представитель в
