Её жизнь была чем-то вроде секрета. И это печально, Ари. Твоя тётя была прекрасным человеком. Она многому научила меня о том, что действительно важно.
— Что мне делать, мам?
— Ты знаешь, кто такой картограф?
— Конечно, знаю. Данте научил меня этому слову. Это тот, кто создает карты. Я имею в виду, он не создаёт то, что там есть, он просто намечает это и, ну, показывает людям.
— Тогда, — сказала она. — Вы с Данте составите карту нового мира.
— Но многое мы поймём неправильно, и нам придётся держать всё это в секрете, не так ли?
— Мне жаль, что мир такой, какой он есть. Но вы научитесь выживать — и вам придётся создать пространство, где вы будете в безопасности, научиться доверять правильным людям. И вы обретёте счастье. Даже сейчас, Ари, я вижу, что Данте делает тебя счастливым. И это делает счастливой меня. Потому что я ненавижу видеть как ты грустишь. А у вас с Данте есть мы, Соледад и Сэм. В вашей бейсбольной команде уже четыре человека.
— Ну, нам нужно девять.
Она рассмеялась.
Мне так хотелось прижаться к ней и заплакать. Не потому, что мне было стыдно. А потому, что я знал, что буду ужасным картографом.
А потом я услышал свой шёпот:
— Мама, почему никто не сказал мне, что любовь причиняет такую боль?
— Если бы я сказала тебе, это что-нибудь изменило бы?
Пять
ОТ ЛЕТА ОСТАЛОСЬ НЕ ТАК УЖ МНОГО. Казалось, впереди ещё несколько дождливых дней, прежде чем они уйдут и оставят нас в нашей обычной засухе. Пока я занимался в подвале, я думал о том, чтобы завести какое-нибудь хобби. Может быть, что-то, что сделает меня лучше или просто поможет выбросить мысли из головы. Но я ни в чём не был хорош по-настоящему. Не то что Данте, который был хорош во всём. Я понял, что у меня нет никаких увлечений. Моим хобби были размышления о Данте. Моим хобби было чувствовать, как все моё тело дрожит, когда я думаю о нём.
Может быть, моим настоящим хобби было бы держать всю свою жизнь в секрете. Это считается за хобби? Миллионы парней в мире хотели бы убить меня, убили бы меня, если бы знали, что живёт у меня внутри. Умение драться — это хобби. Это дар, который мне мог понадобиться, чтобы выжить.
Я принял душ и решил составить список вещей, которые я хотел бы сделать:
— Научиться играть на гитаре.
Я вычеркнул пункт научиться играть на гитаре, потому что знал, что никогда не буду хорош в этом. Я не был создан для роли Андреса Сеговии. Или Джими Хендрикса. Так что я просто продолжил свой список.
— Подать заявление в колледж
— Больше читать
— Слушать больше музыки
— Отправиться в путешествие (может быть, хотя бы в поход — с Данте?)
— Писать в дневник каждый день (хотя бы попробовать)
— Написать стихотворение (глупо)
— Заняться любовью с Данте
Я это вычеркнул. Но выкинуть из головы не мог.
Нельзя выкинуть желание, если оно живёт в твоём теле.
Шесть
Я НАЧАЛ ДУМАТЬ О Данте и о том, как он, должно быть, был напуган, когда эти придурки набросились на него и оставили там, на земле, истекать кровью. Что, если бы он умер? Им было бы наплевать. И меня там не было, чтобы защитить его. Я должен был быть там. Я не мог простить себя за то, что меня там не было.
Семь
Я ЗАСНУЛ, ЧИТАЯ книгу. Ножка лежала рядом со мной, когда моя мать разбудила меня.
— Данте звонит.
— Что это за улыбка? — спросил я.
— Какая улыбка?
— Мам, просто прекрати это.
Она покачала головой и пожала плечами, как бы говоря: Что?
Я вошёл в гостиную и схватил трубку.
— Привет.
— Что делаешь?
— Заснул, пока читал книгу.
— Что за книга?
— The Sun Also Rises.
— На самом деле я так и не закончил её.
— Что?!
— Ты смеешься надо мной.
— Да. Но это такой вид подшучивания, который ты можешь делать только в том случае, если тебе кто-то нравится.
— О, так я тебе нравлюсь.
— Ты напрашиваешься.
— Ага, — я мог представить, как он улыбается. — Итак, ты не собираешься спросить меня, что я делаю?
— Я как раз к этому подходил.
— Ну, я просто тусовался со своим отцом. Он такой придурок. Он рассказывал мне обо всех знаменитых гомосексуалистах в истории.
— Что?
Да, мы оба были на взводе.
— Он пытается быть таким крутым по поводу всей этой гейской истории. Это, типа, очень мило.
— Это было бы подходящее слово, — сказал я.
— Он сказал, что я должен прочитать Оскара Уайльда.
— Кто это?
— Он был англичанином. Или ирландцем. Не знаю. Знаменитый писатель викторианской эпохи. Папа сказал, что он опередил своё время.
— И твой папа читает его?
— Конечно. Он увлекается литературой.
— Его это не беспокоит… это… ты знаешь… это…
— Я не думаю, что мысль о том, что кто-то может быть геем, беспокоит моего отца. Ему может быть немного грустно — потому что он знает, что для меня это будет не так просто. Но ему всё интересно, и он не боится идей. Идеи вас не убьют. Ему очень нравится это говорить.
Я задумался о своём собственном отце. Интересно, что он думает. Интересно, грустит ли он из-за меня. Интересно, смущен ли он.
— Мне нравится твой папа, — сказал я.
— Ты ему тоже нравишься. — На мгновение он замолчал. — Итак, ты хочешь потусоваться? С минуты на минуту занятия в школе снова начнутся.
— Ах, жизненный цикл.
— Ты ненавидишь школу, не так ли?
— Вроде того.
— Ты что, ничему не научился?
— Я не говорил, что я ничему не учусь. Просто, знаешь, я готов двигаться дальше. В коридоры, шкафчики и задницы я никогда не вписывался. А теперь, ну, я действительно не собираюсь вписываться в это. Черт!
Данте ничего не сказал на другом конце провода. И когда, наконец, он произнёс:
— Ты ненавидишь всё это, Ари? — Я слышал боль в его голосе.
— Слушай, я сейчас подойду. Будем тусоваться вместе.
* * *
Данте сидел на ступеньках своего дома. Босиком.
— Привет, — он помахал рукой. — Ты злишься?
— Почему? Потому что ты не носишь обувь? Мне всё равно.
— Никого это не волнует, кроме моей матери — ей нравится указывать мне, что делать.
— Это то, что делают матери. И почему? Потому что она любит тебя.
— Correcto. [1] Разве не так ты
