событием становится отъезд М. Алданова в Европу в 1946 году. Бо́льшую часть жизни в эмиграции Алдановы провели во Франции, где жили их друзья (Бунины, Зайцевы) и родственники (Полонские). Бегство от нацистов в США стало вынужденной мерой, поэтому пересечение Атлантики обратно было лишь вопросом времени. Алданов неоднократно подчеркивал преимущества жизни на Лазурном берегу:
Месяца через полтора мы уедем в Ниццу опять: там климат гораздо лучше, жизнь спокойнее и дешевле, что, к сожалению, имеет для нас большое значение;
Пароходных билетов в Нью-Йорк нет <…>, но я не слишком огорчаюсь <…>. Жизнь здесь и вдвое дешевле, чем в Америке <…>;
Надо возвращаться в Нью-Йорк, и, каюсь, мне не хочется, хотя я очень люблю Соединенные Штаты: никогда у меня не будет там такого досуга для работы, как теперь, и, вероятно, я никогда не буду так много работать, как в одиночестве Ривьеры.
М. Карпович предполагал, что поездка может быть эмоциональной, и рассчитывал на скорое возвращение «соредактора»:
Очень завидую Вам, что Вы едете в Париж. Вы, вероятно, удивитесь. Но, хоть я и отдаю себе отчет в том, что там сейчас мало радостного, все-таки тянет посмотреть. Думаю, что и встречи с русскими эмигрантами будут и радостные, и печальные, м.<ожет> б.<ыть>, больше печальных, чем радостных. С нетерпением буду ждать Вашего возвращения – не только потому, что тогда кончится мое редакционное одиночество (не смущайтесь – оно не слишком меня пугает), но и потому, что смогу услышать от Вас рассказ о Ваших впечатлениях.
Первый отъезд планировался недолгим: отплывая в августе, обратный билет Алданов предполагал взять на октябрь. Однако, как он сокрушался затем,
с этим билетом вышла печальная история. В Нью-Йорке обратные билеты продаются только на аэропланы. Приехав сюда, я записался в три агентства. Оказалось, что немногочисленные пароходы совершенно переполнены, и мне ровно ничего не обещают. Я готов был пойти на двойной расход: купить аэропланный билет. Мне предложили на январь! Этого я никак не ожидал.
Нет ничего постояннее временного, поэтому оказаться в США у Алданова получится лишь в апреле 1948 года. В июне того же года он ставит точку на своем американском этапе жизни: «Я сегодня продал Скрибнеру две книги, в том числе том рассказов. Теперь дела в Америке кончил», – и через несколько недель сигнализирует о скором отъезде: «Если не произойдет ничего в Европе, мы уедем 17 августа». За оставшиеся восемь с половиной лет своей жизни Алданов приезжал в Нью-Йорк лишь два раза: в 1951 году (март – июль) и в 1953‑м (июнь – октябрь).
Если у уставшего от Америки Алданова была возможность уехать в близкую его сердцу Францию, то у Карповича таким «местом силы» была его дача в Вордсборо в Вермонте, «штате зеленых гор». Бо́льшую часть свободного времени он проводил там с семьей и нередко гостившими у него друзьями. Однако свободного времени было невероятно мало. Это приводило к постоянному напряжению из‑за обилия дел, нужно было расставлять приоритеты и жертвовать какими-то из задач. Карпович редко делился такими деталями, однако в этой переписке несколько раз встречаются его жалобы на усталость и здоровье. Алданов замечал:
Немного меня встревожило Ваше сообщение, что у Вас было нечто вроде нервной депрессии. Не слишком ли Вы себя переутомляете? У меня тут и «угрызения совести»: ведь именно я Вас упросил стать редактором «Нового Журнала»,
на что Карпович резонно возражал:
Напрасно Вы себя в чем-то упрекаете в связи с тем количеством времени, которое я трачу на общие наши журнальные дела. Во-первых, делаю я это вполне добровольно и, в общем, не без удовольствия, т.<ак> к.<ак> дело это для меня интересное. Во-вторых, взявшись за какое-либо дело, надо его делать как следует.
Со временем, однако, дела только накапливаются, и в последних письмах ссылка на постоянную занятость звучит часто:
…как это теперь часто со мной бывает, я опять запутался в разнообразных делах и невольно запустил свою корреспонденцию;
Ничего нового в моем положении нет, но, как и раньше, я как-то не умею справляться вовремя с разнообразными текущими делами и потому нахожусь в перманентном кризисе – недоконченных дел, невыполненных обязательств и неотвеченных писем (я уже не говорю о ненаписанных статьях и книгах!). Меня это, признаться, очень тяготит, и потому я все больше и больше мечтаю о приближающемся сроке моей университетской отставки (кроме текущего академического года мне остался еще один).
В последнем из имеющихся писем Карповича к Алданову этот мотив также присутствует:
Много раз сам собирался писать Вам и чувствую себя очень перед Вами виноватым (как, увы, и перед многими другими), что так долго не привел это намерение в исполнение. Оправдываться не стану, а только попрошу Вас поверить мне на слово, что никаких других причин, кроме той суеты, в которой я живу, для моего молчания не было.
Одна из ключевых проблем, с которой традиционно сталкивались почти все эмигрантские инициативы, – финансирование. Первоначально деньги на несколько номеров были даны Б. Бахметевым и С. Либерманом, с развитием журнала находились и новые спонсоры, однако ситуация неопределенности сохранялась почти всегда. Карпович сетовал:
Но у нас вообще все 4 года нет никакой финансовой «базы»: мы ведь существуем от книги к книге <…> Марья Самойловна, как всегда, говорит, что мы будем существовать «вечно». Я далеко не так в этом уверен.
Несмотря на мрачные предчувствия, деятельность по поиску средств велась им энергично. В наиболее тяжелые периоды устраивались и специальные мероприятия:
Тем временем положение у нас довольно трудное. В последний мой приезд в Нью-Йорк должно было состояться у М. С. собрание «спонсоров» с моим участием, но, кроме Атрана и Шуба, никто не пришел. Атран ограничился тем, что обещал написать Столкинду, чтобы тот из Франции письменно оказал воздействие на других «спонсоров». Шуб опять отстаивал свою старую идею о создании оборотного капитала в пять тысяч долларов. Решили начать кампанию по сбору этих средств. Я уже написал ряд «убедительных» писем, а осенью предполагается устроить концерт или банкет, или и то и другое вместе.
В 1947 году положение журнала стало настолько шатким, что Алданов задавался вопросами:
С большим нетерпением жду книги «Нового Журнала». Когда же она выходит? Выйдет ли 17-ая? В крайнем случае всегда можно, не закрывая журнала, превратить его из периодического издания в непериодическое: наберутся деньги – выйдет книга. Но, разумеется, это именно «крайний случай».
Карпович в ответ подтверждал нерешенность финансовых проблем:
Вы пишете, что всегда можно превратить журнал из периодического в непериодический и выпускать книгу, когда наберутся деньги. Но ведь, в сущности, мы это и делаем. Перед каждой книгой вопрос о деньгах встает перед нами снова. И ведь уже был случай, когда мы выпустили только 2 книги в год. Признаться, меня это очень угнетает. Даже и с тремя книгами по 304 стр.<аницы> мне не хватает места, и у меня завал материала. При неуверенности насчет срока выхода книги нельзя ее планировать, трудно заказывать статьи. Мне неудобно перед авторами!
В 1951 году журнал получил субсидию Фордовского фонда, что решило финансовые проблемы журнала и освободило его от влияния М. Цетлиной.
Среди других журнальных забот, раскрывающихся в переписке, встречается смена типографии и переход на новую орфографию. Первые одиннадцать номеров были выпущены в «Гринич Принтинг» («Grenich Printing Corp.»), однако в конце 1945 года Алданов сообщал из Нью-Йорка:
Марья Самойловна окончательно поссорилась с Гринич Принтинг. Они безобразно затягивали работу, – это правда. Все же мне жаль, что мы от них уходим.
Новая типография
