смущает меня нисколько». Всего Бунин опубликовал в «Новом журнале» двенадцать рассказов и два стихотворения, все они открывали номер (за единственным исключением в № 4, когда впереди был помещен фрагмент автобиографического повествования «Времена» скончавшегося М. Осоргина).
Еще одной литературной звездой «Нового журнала» был сам Алданов. К своим текстам он был настроен весьма критично: «Отрывок „Истоков“ почти готов, хотя и очень плох», «Очень ли ругали читатели „Астролога“?», «Добавлю, что я не слишком доволен и повестью, и романом». Отношение Карповича к алдановскому творчеству было гораздо более воодушевленным. Те же самые «Истоки» получали очень теплый прием:
Глава прекрасна. Впечатление очень сильное. Замечателен параллелизм тревоги – Перовской за Желябова, Юрьевской за Александра IIго. Гриневицкого трудно будет забыть.
По существу мне отрывок очень понравился. Я считаю, что народовольцы Вам очень удались. Думаю, что они именно такие и были. Возможно, что кто-нибудь из наших ревнителей революционной старины и найдет, что они недостаточно «романтичны». Но мне кажется, что Вам удалось показать их личную значительность (в смысле героизма, самоотверженности, мужества) и вместе с тем снять их с ходуль. Это не иконы, а живые лица. По-моему, ничего менять не надо.
В некоторых случаях исправлениям тексты Алданова все же подвергались; впрочем, это были преимущественно точечные лексические недочеты и опечатки:
С исторической точки зрения никаких возражений не имею. Но у меня есть несколько замечаний стилистического (простите мне мою дерзость) характера.
Сознательно ли Вы пишете «куполы» вместо «купола»?
В фразе, начинающейся вопросом «Враги?», как будто есть грамматическая неувязка.
Однако сам Алданов инициировал критическое прочтение своих произведений:
За все Ваши указания и советы, касающиеся моего романа, буду Вам, как всегда, чрезвычайно благодарен.
Большая просьба к Вам: прочесть с карандашом в руке.
В «Новом журнале» опубликованы роман «Истоки» (1943–1946), «Повесть о смерти» (1952–1953), «Бред» (1954–1955), три отрывка из романа «Начало конца» (1942–1943) и рассказы «Фельдмаршал», «Грета и Танк» (оба – 1942) и «Астролог» (1947).
Хорошие тексты не представляют собой проблему, требующую обсуждения, поэтому чаще в письмах встречаются недоумения по поводу произведений, не соответствующих ожиданиям. Б. Зайцев плодотворно сотрудничал с «Новым журналом», однако иногда алдановские оценки были такими:
Я уже писал Вам, что «Царь Давид» Зайцева чрезвычайно меня разочаровал. Но я надеюсь, что Вы не будете возражать против помещения этого рассказа: он почти заказан нами, и имя у Зайцева прекрасное, и он жестоко обиделся бы на нас и взял бы наверное назад свою другую вещь, которая, надо думать, будет лучше.
Карпович был настроен более благодушно:
«Царь Давид» растянут и скучноват, но все-таки лучше, чем я ожидал по отзывам М. О. и Вашему. Что-то в нем все-таки есть. И все-таки это много лучше, чем «Царь Саул» Тэффи.
По некоторым текстам мнение редакторов совпадало:
Рассказ Тэффи – плохой и скучный (помнится, и Вы его не одобрили). Начало романа Яновского более общедоступно, чем его прежние вещи, но зато и менее оригинально. Почти вульгарно. Я не в восторге.
Алдановское признание:
По секрету (не люблю ругать беллетристов), мне весьма мало нравится и Яновский. Думаю, что мы могли бы напечатать его главы лишь без малейшего обязательства печатать остальное.
Особой любви у редакторов Яновский не сыскал:
Трагедия с Яновским. Я его опять пропускаю, т.<ак> к.<ак> последний его отрывок требует основательной переработки. Там есть невозможный (довольно значительного объема) эпизод с американским госпиталем, к<ото>рый изображен как криминальное учреждение, причем госпиталь (в Нью-Йорке) назван по имени! За это меня могут посадить в тюрьму. Да и помимо того, весь отрывок проникнут яркой антиамериканской тенденцией. И вообще я больше не хочу печатать Яновского «вслепую». Я прошу его прислать мне весь роман до конца, чтобы я знал, что нас ожидает.
Однако Яновского часто печатали в «Новом журнале», признавая его талант и выраженную эмигрантскую тематику его произведений. Модернистская «физиологическая» эстетика хоть и отпугивала более классических и возрастных редакторов, но одной ее было недостаточно для отказа; как замечал Карпович, «лично я принадлежу к тому меньшинству, которое считает, что Яновский лучше Гребенщикова». В письмах можно обнаружить еще очень много оценочных суждений по поводу того или иного автора; полагаю, мои уральские коллеги оценят следующее высказывание Карповича:
Непонятны для меня восторги Владимира Михайловича <Зензинова> по поводу Бажова. Признаться, я этого автора не читал, но сужу по отрывкам, которые цитирует В.<ладимир> М.<ихайлович>. Никак не могу согласиться, что «такого русского языка, кажется, не было со времен Лескова»!
Яркие представители русской культуры, и Алданов и Карпович цитируют в своих письмах произведения русской классики. Отсылая на суд Алданову и Цетлину свою статью об окончании войны, Карпович открывает письмо сокращенной цитатой из письма Татьяны к Онегину:
Кончаю, страшно перечесть.
Но мне порукой Ваша честь,
И смело ей себя вверяю
(Вашей и М. А.).
Маска влюбленной девушки на опытном авторе добавляет игровой элемент в деловую корреспонденцию, а «высокий штиль» иронически прочитывается в бытовом контексте. Аналогичные приемы встречаются неоднократно. Извиняясь за сложности со статьей Николаевского, которые необходимо было уладить Карповичу, Алданов прибавляет: «Извините, что я Вас так мучил журнальными делами. „Но мучился я сам“. Больше не буду». Строчка из некрасовской поэмы «Русские женщины» – признание старого генерала княгине Трубецкой о горячем сочувствии ее страданиям и предложение помощи этой несгибаемой женщине – явно контрастирует тематически с журнальными хлопотами. В предновогоднем письме, переходя от горестей жизни к поздравлениям, Карпович использует фразу Чацкого «рассудку вопреки, наперекор стихиям», а печалясь о недостатке сил для осуществления всех своих замыслов, обращается к опере Н. А. Римского-Корсакова: «Часто вспоминаю „Куда же удаль прежняя девалась?“ и „Не узнаю Григория Грязнова“ из „Царской невесты“ <…>» Помимо литературной игры, в цитировании можно усмотреть и притяжение к культуре прошлого, утерянной как во времени, так и в пространстве эмиграции.
Завершая обзор содержания переписки, коснемся истории продажи алдановского архива Колумбийскому университету, в котором он хранится и по сей день. Судьбой своих черновиков и писем Алданов озаботился достаточно рано, перед отъездом во Францию в 1948 году он писал:
Борис Иванович <Николаевский> уехал, не простившись. Жаль, – я хотел условиться с ним насчет своего архива; теперь до моего возвращения в Нью-Йорк ничего отдать не могу. Впрочем, едва ли я мог бы разобрать свои бесчисленные папки в короткое время. Каюсь, я и не совсем уверен в своем праве отдавать в архив чужие письма, которых у меня скопилось огромное множество (пожалуй, больше всего их было от Вас). Как Вы думаете?
Вопрос этот оставался неразрешенным, и в свой очередной визит в Америку в 1953 году Алданов начал действовать:
Очень много поработал над приведением в порядок своего нью-йоркского личного архива: наша квартира здесь очень плоха, и мы решили ее ликвидировать; когда вернемся в Нью-Йорк, снимем другую, так как эту пересдать на время нашего отсутствия невозможно. В связи с этим пожертвую книги, которые у меня здесь накопились. Кому Вы, кстати, посоветовали бы?
Он интересуется возможностями архива в Колумбийском университете:
В связи с ликвидацией нашей квартиры передо мной очень настойчиво стоит вопрос о спешном устройстве моего личного архива. Я работал над ним много и вчера кончил работу. Один мой богатый приятель, имеющий недалеко от Нью-Йорка собственный дом, любезно предложил мне перевезти этот архив к нему. Но ведь теперь активно работает русский
