что, по-видимому, он меня не понял – м.<ожет> б.<ыть>, и по моей вине <…>; 3) его категорическое заявление, что последняя глава этого отрывка не может быть соединена с дальнейшими, т.<ак> к.<ак> там начнется новая тема.
Отметим разность в подходах к редактированию у Алданова и Карповича, что можно объяснить в том числе и профессиональными факторами. Для Карповича-ученого первичны академические и, следовательно, объективные принципы отбора материала. Если статья актуальна, хорошо написана, не противоречит ключевым ценностям журнала, никак не связана ни с просоветской, ни с нацистской идеологией, то она заслуживает появления в номере. Разногласия могут лишь порождать диспуты, которые проверяют идеи на прочность и, в том числе, привлекают внимание как к проблеме, так и к журналу. Алданов – не только писатель, но и член Заграничного комитета партии народных социалистов, окруженный множеством друзей-политиков. Его позиция более ангажированная, а число оттенков приемлемых и, особенно, неприемлемых взглядов значительно более широко. И представители русского зарубежья, и его исследователи отмечают алдановское беспристрастие и стремление к объективности. Не отрицая множества проявлений этих качеств, заметим, что в переписке гораздо больше случаев, когда Алданов замечает «уклончики» в статьях и фильтрует предложенные тексты по политическим мотивам. Статус главного редактора избавлял Карповича от необходимости предлагать какие-то коррективы, поэтому инициатива в вынесении на обсуждение каких-то связанных с политикой и репутациями вопросов оставалась за Алдановым. Характер их взаимоотношений был обрисован Алдановым в одном из писем вскоре после смерти Цетлина:
Прежде всего: я ведь действительно считаю, что Вы теперь единоличный редактор журнала, а я Вам только помогаю. Вы все решаете, я лишь высказываю свое мнение.
В одном случае он выражал надежду, что в статье «будет некоторое „противоядие“ против взглядов Далина – Николаевского, гарантирующее нашу объективность». В другом – сообщал о репутации П. А. Сорокина в разных кругах эмиграции:
Одним словом, устная пресса о нем весьма неблагоприятная по всем линиям, обычно не совпадающим. Не знаю, какая будет печатная критика. Если такая же, то не окажемся ли мы в неприятном положении? <…> тем более что статья скучная.
Обмен репликами в письмах замечательно иллюстрирует позиции каждого из редакторов. 1) Алданов:
Если б Вы в Вашей статье чуть-чуть отгородили нас от этой парадоксально перегибающей палку правды?
Карпович:
…признаться, не очень боюсь «перегибанья палки». Теперь уже все знают, что среди наших сотрудников есть разные оттенки антибольшевистских настроений, и едва ли статья М. В. кого-нибудь удивит.
2) Алданов:
Еще другое. Мих. Ос. написал свою «передовую», и она не без основания вызывает у него политические сомнения. По его просьбе я смягчил ее «советский уклон», но он все еще сомневается (тоже не без основания) <…>.
Карпович:
В заметке М. О. я ничего «просоветского» не обнаружил. По-моему, он вышел из трудного положения с честью. Не во всем я с ним согласен, но Вы знаете, что я против «единогласия».
3) Алданов:
Решить должны Вы, – как теперь во всем. С той поры я заводил разговор о Кравченко с людьми разных взглядов и вынес очень определенное впечатление: помещение его статьи сильно повредило бы «Новому Журналу».
Карпович:
У меня нет такого определенно-отрицательного отношения к этому предложению, как у Вас.
Неоднократно случались и ситуации, когда Карпович приветствовал острые и полемические тексты:
Статья написана очень живо и интересно. Но исторически и политически она вызывает во мне большие сомнения. <…> Все это я пишу не для того, чтобы возражать против помещения статьи. Конечно, я за ее помещение и думаю, что она придаст интерес номеру;
Сегодня получил статью Федотова. Прочел ее с огромным интересом. Как всегда, она блестяще написана. В ней много интересных и правильных мыслей, но столь же много и вызывающих сомнение парадоксов. С рядом его исторических утверждений я решительно не согласен. Но, конечно, это нисколько не отражается на моем редакторском мнении о статье. Конечно, ее надо поместить – и я даже ничего бы не менял, никаких резкостей;
…и просить кого-нибудь написать что-нибудь более злободневное. Надеюсь, что и Денике выберет тему скорее острого и проблемного характера.
Справедливости ради отметим, что иногда Алданова тоже посещали подобные настроения:
Я почти не сомневаюсь, что в группе сотрудников «Н. Ж.» помещение его статьи вызовет холодок. О ней будут много говорить, это именно «гвоздь», но ругать его (и частью нас) будут все. Тем не менее я стою за помещение статьи – при непременном условии, что Вы напишете ответ (на что Вы согласны).
Разумеется, редакция старалась учитывать интересы всех своих авторов, но получалось это не всегда. Карпович восклицал:
Аронсон тоже прислал письмо, обижаясь, что его воспоминания не пойдут в июнь. Удивительные люди!
Рассуждая о возможности сотрудничества с только что приехавшим в Америку генералом Деникиным, Алданов пишет:
Относительно Деникина я тоже не знаю, как быть. Его еще менее хотелось бы обидеть. Но если мы поставим этот вопрос на собрании сотрудников, то это непременно до него дойдет, и тогда обида будет смертельная. Лучше поговорим <об> этом в очень тесной компании.
И в результате не желавший сокращать свою статью Деникин отказался от сотрудничества с «Новым журналом». Но в целом каких-то конфликтов, связанных с журнальной деятельностью, и Алданову, и Карповичу почти всегда удавалось избегать.
Завершая эту неприятную, но все же увлекательную тему, упомянем еще несколько сюжетов, где конфликт погасить не удалось.
Скандал, вызванный симпатиями Нины Берберовой к немцам в самом начале Второй мировой войны[1], имел большой резонанс из‑за ее активной защиты своей репутации. Реакция на ее письма была различной. Алданов из‑за своих еврейских корней отказывал Берберовой в реабилитации и видел единственным компромиссным выходом «амнистию» с непременными редакторскими комментариями:
В прежние времена, кстати, у нас бывали в отделе «Библиография и заметки» небольшие заметки редакции на самые разные темы. Отчего бы не поместить такую заметку и по этому вопросу? Можно было бы даже посвятить ее спору во французских литературных кругах: во Франции возник спор о «амнистии» писателям, занявшим в 1940–41 гг. печальную морально-политическую позицию, но в немецких изданиях не печатавшимся. Известные писатели, позиция которых была совершенно безупречна в течение всех лет оккупации, как Жорж Дюамель, Франсуа Мориак, Жан Полан, выступили в литературных союзах и в печати с призывом к снисходительности, к «амнистии» и к забвению менее тяжких грехов. <…> Редакция «Нового Журнала» в данном споре согласна с мнением Дюамеля, Мориака и Полана. – [Больше ничего] Что-либо в этом роде – без всяких высоких веских имен. Это объяснило бы позицию редакции, лишило бы возможности говорить, что мы обвиняем в «клевете» «Новое Русское Слово» и др<угих> или что мы реабилитируем коллаборационистов.
Карпович был менее категоричен:
Но по существу ее письмо произвело на меня некоторое впечатление. Конечно, то, что она пишет о своем настроении до осени 1940 г.<ода>, очень странно, но я готов согласиться с Адамовичем, что образ мыслей сам по себе еще не преступление;
Никакого враждебного чувства к Берберовой я не питал, серьезного значения ее «грехопадению» не придавал – поэтому мне было естественно ей наконец написать. <…> Насчет сотрудничества ее я написал, что лично я принципиальных препятствий к этому сотрудничеству не вижу, но не скрыл от нее, что могут быть трудности ввиду настроения других наших сотрудников.
Это обсуждение происходило в переломный для Алданова момент: в конце 1947 года он уже почти год как в Европе и невольно отдаляется от американских дел. Сказывается это и на интенсивности общения
