Она просто взбесилась, и если когда-либо выражение «не давать прохода» имело зримое жизненное воплощение, то это был тот самый случай. Нет, грубого домогательства и вульгарного обольщения Чуча допустить не могла. После первого же раза, когда Левушка не откликнулся на ее призывный взгляд, Чуча выказала себя истинной леди. Она, характерно-снисходительно улыбаясь, потрепала Левушку по затылку, рассказала ему какие невозможные они друзья, как много их объединяет и как замечательно интересна последняя Левушкина мысль относительно духовного дворянства. Левушка и поверил. Отчего же было ему не поверить, если однажды Чуча тащила его на себе, а была зима, и Левушке только что разбили голову после некоего двустороннего диалога; и Чуча промывала, бинтовала, подавала лекарства, приносила поесть? Как же было не поверить, если не однажды, прислонившись к завешенной потертым ковром стене, выставив в свет рыжего абажура свои прекрасные голые груди, пуская в потолок дым и рассеянно поглаживая Левушку по коленке, Чуча слушала очередную его теорию свободного духа, согласно кивала и вставляла порой очень дельные дополнения?
Левушка поверил и без всякого внутреннего смущения приходил к Чуче на вечеринки, которые она стала устраивать с пугающей регулярностью. Иногда Галя приходила с ним, иногда Чуче удавалось залучить Левушку одного. Но даже и в первом случае он уделял больше внимания Чуче, чем своей жене. И даже во втором случае он никак не демонстрировал готовность и желание нарушить супружескую верность.
Галя смотрела на все это королевой, - и у нее великолепно получалось: восемь лет балетной школы крайне эффективно влияют на осанку. Сначала поза королевского безразличия была продиктована вполне законным беспокойством: у Чучи только нэйм смешной и нелепый, а изгибы тела – соблазнительные, формы – рельефные, очи с поволокой, волосы по плечам волнами и так далее, и так далее, полный комплект прелестей. По прошествии времени и пришествии понимания, что Левушка на все эти прелести не ведется, королевская поза приняла иной смысл: дескать, дура ты, дура, куда ж со свиным рылом да в калашный-то ряд…
И Чуча, уловив этот оскорбительный для себя смысл, а главное, признав бесплодность своих усилий, отступилась, отползла в нору, свернулась калачиком, задепрессовала. Утешать ее приходили знакомые и незнакомые, в основном мужчины. Через пару месяцев она вернулась в мир, в восемь раз активнее, чем прежде. Организовала один за другим два фестиваля («Зарок нашего рока» и «Картинки акварелью вниз головой»). Устроилась работать в частную лавочку с имперским заголовком «Правовая помощь населению России» (помощником-консультантом), в журнал «Новая женщина» (новой женщиной-автором) и еще в вечерний клуб «Ура физкультуре!» (бодрым ура-администратором). Пять раз за месяц она вывезла все общество в леса, заставив всех, включая Левушку, играть в футбол – это в январе-то… Словом, проявляла чудеса активности. Месяцев через семь после выхода из подполья Чуча родила хорошенького мальчика. Назвала Левушкой – всем назло. Потому что за время беременности не стихающие пересуды: «кто да что, да не может быть!» достали ее чрезвычайно. Дамы пожимали плечами. Но Чуча оказалась удивительно добропорядочна в отношении детей. Никто даже и не ожидал от нее…
Особенно не ожидала Алена, которую Чуча лично четыре раза сопровождала на аборт.
Алена и Чуча были ближайшими подругами. Алена единственная из общества знала, от кого забеременела Чуча, и именно поэтому она была уверена, что ей тоже выпадет сопровождать Чучу в известное заведение по известной надобности.
- Чего ты, собственно, ожидаешь? – спросила Алена, когда у Чучи минула восьмая неделя.
- Родов, - ответила Чуча.
Тогда-то совершенно для Лены неожиданно и выяснилось, что, оказывается, Чуча - горячая противница абортов вообще, и абортов от любимого мужчины – в частности. Алена, которая беременела исключительно от любимых мужчин, неделю с Чучей не разговаривала. Но потом как-то Нелюбов зашел к ней одолжить денег, узнал про конфликт и единым мановением руки все уладил.
Кстати, одалживались у Алены многие, постоянно, на протяжении всей истории существования общества. В вопросе денег Алена всегда была исключительно добропорядочна: она их имела. Сначала это радовало: когда начинался сбор средств в пользу недопивающих детей среднерусской полосы, и выяснялось, что мероприятие под угрозой срыва из-за элементарной нехватки у этих недопивающих детей денег, Алена всякий раз извлекала из заветного кармашка недостающую сумму со словами: «Вот у меня тут осталось немного…». Когда через несколько часов история повторялась, - она повторялась в точности, кармашек, правда, мог быть другой, но слова звучали определенно те же самые.
Потом вечное денежное милосердие Алены стало раздражать общественность. С новой силой зазвучали разговоры об абсолютной свободе и главной ее составляющей – свободе от всего материального. Алену стали избегать, а однажды даже выставили из компании, - это случилось в новогоднюю ночь, а поэтому было особенно обидно.
Со временем максимализм неприятия материальных благ сменился пониманием, что материальные блага сами по себе – не зло. Наоборот, это тепло, приятно и удобно. Хотеть, чтобы было тепло, приятно и удобно, - естественно. Стало быть, тот, кто этого хочет, - никакое не чудовище, а просто homo natura. А если этот homo сумел реализовать свое желание, то он не только natura, но и sapiens, достойный уважения. Этот нехитрый силлогизм применили к Алене, которая на тот момент уже начала делать свою стремительную карьеру финансового аналитика, - применили и простили. Тут опять пригодился Нелюбов, который денежным милосердием Алены не только никогда не раздражался, но продолжал пользоваться и во времена остракизма. Даже когда у Алены появился Павел – и тогда продолжал. Хотя спать с ней перестал и намеков никаких не делал. Но если бы он и дальше состоял в алениных любовниках, вряд ли Павел мог ненавидеть его больше.
Павел, видите ли, был еврей в восемьдесят восьмом поколении – и еврей презанятный. Еврейство было его религией и смыслом жизни, именно еврейство, не иудаизм, ни что другое.
Анекдотам о еврейской бережливости он соответствовал как будто нарочно. Он отчаянно настаивал на том, чтобы стебельки петрушки тоже обязательно использовались бы в еду (если для салата общипали листья, то стебельки вполне сгодятся в суп), - и пучок стебельков трогательно лежал в уголке холодильника, пока Алена украдкой не использовала его как мусор для мусорного ведра.
А как Павел извлекал купюры из кошелька – эта драматическая миниатюра способна была украсить сцену любого столичного театра. Казалось бы, ничего особенного не происходило, но в каждом движении сквозили ленца, снисходительность и откровенное нежелание расстаться со своим. Он размеренно доставал потертый кожаный бумажник, распахивал его – затем делал паузу с зависшей в воздухе, над бумажником, рукой. Шевелил и потирал пальцами, будто разогревая перед тяжкой работой, запускал их в бумажник и некоторое время держал там без движения, лишь помедлив достаточно, так, чтобы все прочувствовали ответственность момента, он с какой-то пружинистой оттяжкой, вынимал денежку. Надо отдать ему должное – такого серьезного отношения удостаивались не только свои деньги (которых, кстати, Павел в какой-то невразумительной конторе по продажам чего-то невразумительного зарабатывал мало), но и чужие. Одним словом, чаще всего в его бумажнике обретались аленины деньги. И каково-то ему было слышать:
