Читаем без скачивания Попытка контакта - Анатолий Тоболяк

— Костя, — проговорила мать странным голосом, — видишь ту девушку с книгой?

— Еще как вижу! — ответил я. — А что?

— Знаешь, кто это? — И мать сглотнула комок в горле. — Это Полина, дочь твоего отца.

Именно так и сказала: не «твоя сестра», а «дочь твоего отца».

3

Само собой, я знал, что у меня есть сестра. Может, мы даже встречались с ней в той прошлой жизни, ну, в том розовом детстве, когда я носил подгузники, слюнявчики, пил только молоко и сладкий кефир да гугукал, как слабоумный… Возможно, отец до своего отъезда приводил ее к нам… наверняка приводил, если его жена № 1, Елена Алексеевна, позволяла такие встречи и если не возражала моя мать. В таком случае моя четырехлетняя в ту пору сестрица вполне могла — ха-ха! — таскать меня на руках, нянчиться со мной. Почему бы и нет? Не исключено. Она, может, даже ползунки мне меняла, если я вдруг опружусь… ха-ха! Жаль, что ни черта не помню. Ни черта не помню из тех лет, и она, конечно, тоже. Вообще, лет так до пяти сплошной провал и темнота, как в первые девять месяцев утробной жизни… Зато потом, блин-компот, как говорит моя знакомая Шемякина, открытия и прозрения идут косяком, только успевай соображать, что к чему. Вдруг в один прекрасный день тебе, например, становится ясно, что соседская девчонка Наташка — существо совсем иного порядка, чем ты сам. Но почему? — думаешь ты, и твое любопытство распаляется, и ты уже готов подглядывать из-за куста на пляже, как она выжимает мокрые трусики… Ты ищешь ответы на свои «почему», подслушивая разговоры взрослых, разглядывая запретные книжки и картинки в них, пока вдруг — блин-компот! — не наступает страшное открытие, от которого замирает сердце.

И вот целую неделю или месяц (или несколько лет) ты ходишь с пылающей от жара головой, как при высокой температуре. Тебе стыдно за взрослых, за их вечную тайну, и ты уже не можешь беззаботно, как прежде, целовать мать. По ночам твои сны становятся беспокойными. С тобой что-то происходит, это ясно, — может, то же самое, что с личинкой шелкопряда, когда она вылазит из своего кокона. Что за жизнь! Что за зуд во всем теле! Почему мать смотрит на тебя как на больного, а тебя раздражает каждое ее слово? Не хочу домой! хочу гулять! Тебя тянет на улицу, в подворотни, в компании таких же, как ты, десяти-одиннадцати-двенадцатилетних… Тут тебя вскоре ждет новое потрясение. Однажды мимо тебя пробегает с бидоном в руке, спеша в магазин за молоком, кто-то очень знакомый, кто-то тысячу раз тобой виденный… но кто же это? Неужели эта длинноногая, худенькая, в коротком платье… неужели это Наташка, твоя соседка по лестничной площадке? Быть не может! — думаешь ты пораженно. Когда она успела так вырасти? И стоишь, как в столбняке, до тех пор, пока она не возвращается назад. «Наташка!» — окликаешь ты ее. Она подходит: «Чего тебе?» А ты не знаешь, что сказать, лишь смотришь и смятенно думаешь: нет, это, наверно, не она! У той Наташки не такие глаза и не такие волосы, и не такие губы… у той ты вообще не замечал ни глаз, ни волос, ни губ… она была безлика, та Наташка, как, предположим, чистый лист в общей тетради, ничем от других не отличимый… а эта… эта совсем иная!

«Ну чего тебе?» — повторяет она нетерпеливо, а ты вдруг кричишь с внезапной злобой и стыдом: «Ничего! Молочка захотелось попить. Дай молочка!»

«Дурачок!» — И она уходит.

Но что-то уже произошло непоправимое… между вами пробежала какая-то искра… вас обоих ударило одним сильным разрядом… иначе почему, скажи, ты подкарауливаешь ее около подъезда, прячась за будкой телефона-автомата, как какой-нибудь секретный агент? Почему у тебя так колотится сердце? И почему она выходит на улицу, нарядившись, как на свидание, в новом платье, новых туфлях и не спешит к подружкам, а озирается вокруг, точно ищет кого-то? Вдруг ваши взгляды встретились, и ее светлое лицо озаряется такой радостной улыбкой, что у тебя дух перехватывает…

В этот вечер ты неожиданно заметишь, что с твоей матерью произошли странные перемены. Она сильно постарела и подурнела. А что с квартирой, что с квартирой? Почему такие тесные комнаты и низкие потолки? Как душно здесь и темно! Какие уроки, мама? Какие домашние задания — зачем? Не кричи ты на меня! Что за вечный крик! Зачем ты родила меня — для того лишь, чтобы было на кого каждый день кричать? В чем я провинился — в том, что жив, или в том, что не умер вовремя? Я хочу знать наконец, что у нас происходит в доме, какие тайны здесь скрываются многие годы!

Это твои безмолвные мысли. Сам ты стоишь, опустив голову и сжав зубы. Говорит только она:

«Тебе надоел дом? Тебе опротивели мои нотации? Для тебя тяжелы домашние обязанности? Я недостаточно весела для тебя? Я не умею жить легко и беззаботно? Я несносна и придирчива? Я не хочу предоставлять тебе свободу шляться, где ты вздумаешь, и заниматься чем угодно? Ну, что ж, милый, ты безусловно прав! Эти обвинения я уже слышала. Скажу тебе, от кого — от твоего отца. Да, да, от него! Он вот так же молчал и стискивал зубы, но иногда не нужно никаких слов, чтобы понять… Я знаю, чего ты хочешь! Ты ждешь не дождешься того дня, когда станешь совершеннолетним, сможешь хлопнуть дверью и уйти от меня! Ты уже заглядываешься на девчонок, а со мной тебе стыдно пройти по улице, потому что я постарела и плохо одета. Когда ты последний раз приласкался ко мне, я забыла? Зачем все эти годы мытарств? К чему я оберегала тебя, изолировала от него? Ты сведешь меня в могилу, о господи!»

«Да что он за человек, мама? — кричишь ты отчаянно. — Сколько можно о нем! Я его уже боюсь. Он убил кого-нибудь?»

Да, отвечает она, да, да! Можно считать так. Меня. Тебя. Нас обоих. Свою первую жену. Свою дочь. И еще многих.

Так ты услышишь впервые, что у тебя есть родная сестра, или была сестра, потому что неизвестно, жива она или уже умерла. А через полгода, через год — неважно через сколько! — ранним воскресным утром вдруг раздастся звонок в прихожей. Ты откроешь дверь и увидишь на пороге незнакомого мужчину спортивного вида с сумкой на длинном ремне, перекинутой через плечо. Ты спросишь, конечно: «Вам кого?» А он рассмеется радостно и беззаботно: «Костя! Малыш! Неужели ты?» В эту минуту из комнаты выйдет мать и, увидев его, то ли коротко вскрикнет, то ли застонет… в общем, с ней произойдет что-то непонятное, словно ее вдруг пронзит сильная боль или судорога.

«Леонид! Зачем ты здесь?» — вот что она спросит с гримасой на лице, а он ответит с виноватой улыбкой, очень мирным тоном: «Ну, ясно, зачем, Ира. Когда-то я должен был приехать. Времени прошло уже порядочно». О чем они там будут говорить, за закрытыми дверями, этого ты не услышишь. Ты уйдешь на кухню, попытаешься читать любимого «Человека-невидимку», но у тебя мозги набекрень, ты внезапно отупел… дважды и трижды пробегаешь глазами по одной фразе, но не понимаешь ее смысла. К тому же внезапно тебя одолела жажда, будто ты объелся соленого… ты пьешь и пьешь прямо из-под крана, затем подставляешь под струю голову и вытираешь ее посудным полотенцем. Проходит полчаса. Или час? Непонятно. Они не умерли там? — думаешь ты: дверь в гостиную закрыта, голосов не слышно. Уйти, что ли? Убежать, и пускай ищут? Ворваться и заорать: хватит секретничать! Что делать? — лихорадочно думаешь ты. И вот хватаешь тарелку и с силой швыряешь ее на пол. Звон разбитого стекла… он, наверно, слышен на весь дом.

В ту же минуту мать выбегает из комнаты. На ее лице красные пятна, в глазах испуг.

«Что случилось?» — кидается она к тебе, точно ожидает увидеть море крови.

«Ничего. Тарелку разбил».

«Как? Каким образом? О господи! — она как-то бессильно сникает. — Ты нарочно это сделал?»

«Нет, случайно. Уронил и все», — врешь ты, глядя ей прямо в глаза.

«А почему мокрый? Весь мокрый!»

«Не знаю… Наверно, купался. Ну да, я голову мочил под краном».

«О господи! Зачем?»

«Не знаю. Захотелось».

«Жарко сегодня. Жарища», — говорит Он, появляясь за спиной матери, и ты видишь, что и ему сепаратные переговоры дались нелегко; Он нахмурен и мрачен.

«Константин! Отец приехал повидать тебя, — быстро говорит мать с красными пятнами на щеках. — Сегодня вечером он улетает. Ты ведь вечером улетаешь, я правильно поняла?»

«Ну да. Правильно», — хмуро подтверждает Он.

«Вы можете погулять, поговорить, ты можешь проводить его в аэропорт, если хочешь… В общем, — задыхается мать и стискивает руки, — делайте что угодно… но я надеюсь, что в девять он будет дома, могу я хоть на это надеяться, Леонид?»

«Можешь, Ира. К девяти будет дома».

«Ну вот… А у меня свои дела, обо мне можете не думать. Я знаю, что мне делать», — бормочет мать и, как-то протяжно всхлипнув, быстро выходит из кухни.

Вы остались вдвоем — Он и ты, смотрите друг на друга.

«Ух!» — вздыхает отец с огромным облегчением, словно избежал угрожающей его жизни опасности. Глаза у него загораются веселым огнем, лоб разгладился.