— У вас срок небольшой и ещё есть время сделать чистку.
— Какую чистку? Зачем?
Опытный гинеколог с высоты своего опыта пыталась убедить неокрепшую девушку возможными последствиями. Не удалось. Родители мужа тоже как с цепи сорвались — приехали, прослезились благодарностью за спасение сына, походя оформили академический отпуск и забрали невестку к себе. Так она и прожила у них целых шесть месяцев. Варила обеды, глотала витаминки и вязала комбинезоны с кармашками на животе. Для маленького. Для Саши.
3.
Рожать, вопреки сопротивлению свекрови, приехала к мужу. Тогда уже на восьмом месяце. До девятого не доходила, промучившись тринадцать с половиной часов, вытолкнула из себя синюшного мальчонку с длинным тельцем и короткими поджатыми ногами. Его, как полагается, хлопнули по попке, а он не закричал — закряхтел. Что-то странное творилось с врачом и медсестрой. Они переглянулись молча, внимательно разглядывая личико, перемазанное кровью, слизью и какашками — ребёнка явно не спешили мыть. Об Инне забыли, ей показалось, что пауза затянулась. "Доктор?" Наконец, её заметили. "Поздравляю, у вас сын," — сказано очень вяло, или все роженицы, как она, придираются к врачам? В кино — нет. Там младенцев кладут на грудь матерям, а папаши стоят рядом и держатся за их руки со вспухшими от натуги венами, чтобы в обмерок не упасть от счастья. "Я хочу посмотреть…" — "Да-да, конечно." Но вместо этого медсестра уносит сына в другую комнату. Что здесь происходит? Обжигающий страх проникает в душу, изгоняя послеродовое облегчение.
— Сейчас мальчика помоют, взвесят и измерят рост. Так положено. Затем принесут вам. Пока вас отвезут в палату. Отдыхайте. Постарайтесь заснуть, — врач зачем-то ободряюще улыбнулась, — вы устали так, будто разгрузили три вагона.
"Я хочу видеть своего сына, к черту ваше положено!" — хотелось крикнуть Инне, но горловой спазм не позволил ей это сделать. Она покорно кивнула, и прямо на кушетке в родильной погрузилась в сон…
Вечером ей не принесли ребёнка. Пришёл старый дяденька в накрахмаленном халате, не местный. Выдвинул стул у тумбочки и, посапывая в усы, присел. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, он спокойно, Инна вскользь зрачками по его халату, фиксируя и собирая воедино разрозненные фрагменты. Белая окладистая борода претендовала на профессорскую, не доставало пенсне в глазу и фонендоскопа на шее. Вместо этого нагрудный карман украшала черная перьевая ручка с золотым ободком, может даже и "Паркер". Когда старичок достал мягкий кожаный футляр, извлёк из него очки без оправы с золотой перемычкой между линзами и золотыми дужками, девушка поняла, что он — большая шишка и дело серьёзное. Поняла и, подавляя в себе внутреннюю дрожь, стала ждать приговора. Он неторопливо откашлялся и начал нести ахинею про расшифровку генома человека, хромосомное строение, наследственность и индивидуальность. Инна глядела на его ухоженные усы, приоткрывавшие при каждом слове щель зубов, неестественно белых, и мысленно считала до ста. На восемьдесят седьмой отметине он, наконец, выдал то, что явилось целью визита, кроме подготовительной прелюдии.
— У вас родился крепкий мальчик. Его лицевая патология никоим образом не отразилась на общем состоянии — вес, рост, рефлексы в норме.
— Что у него с лицом?
Седые усы приподнялись, отделившись от волосков на бороде и проредив рваную межу на подбородке.
— Инна Евгеньевна! По статистике незаращение верхней губы встречается у одного из двух с половиной тысяч новорожденных.
— К черту статистику! Вы хотите сказать, что у мальчика заячья губа? — перебила Инна, а про себя подумала: "Господи, ну почему я? За что из этих тысяч ты выбрал именно моё дитя?"
Профессор порылся в боковом кармане, извлёк белую капсулу, отправил в рот и пожевал губами. Он тоже не был рад своей миссии приносить дурные вести. Но ведь раньше у него получалось как-то успокаивать рожениц. В данном случае сделать это будет непросто.
— У вашего мальчика заячья губа, вы правы. Причем незаращение двустороннее, с выступающим межчелюстным отростком. Всё это операбельно и более-менее устранимо. Правда, не так скоро, как хотелось бы. Сначала ребёнку наложат шов на губу. Потом пластическая операция челюсти. Об этом подробней вам расскажет хирург. Главное — держите себя в руках, не надо отчаиваться.
Когда он ушел, Инна продолжала вопрошать беззвучно: "Почему, почему, почему…", — зациклившись на вопросе своей никчемной материнской сущности.
Утром она проснулась от многоголосого детского рёва. Наплакавшись перед сном, совершенно забыла, зачем здесь находится, а, вспомнив, испытала новый приступ отчаяния. В палату заглянула санитарка: "К вам пришёл муж." Пришёл человек, повинный или неповинный в случившемся так же, как и она. Человек, с которым в полной мере можно разделить боль и вместе искать выход. Что он скажет? Обычно папаши, счастливые и с цветами, встречают матерей и драгоценные свёртки в рюшах и бантиках у дверей роддома. Славика пустили в святая святых родддома, нарушив правила, наверняка в надежде, что он поддержит сломленную жену. Первое, что бросилось в глаза — страх. Страх пропитал походку, согнул плечи и въелся в лицо идущего к ней мужчины.
— Ты видела его?
Ей хотелось броситься к нему и заголосить, но что-то удерживало.
— Ничего… Знаешь, мама говорит, что обычно восьмимесячные мальчики не выживают. Девочки выживают. У них портится обмен веществ, они толстеют потом, но зато живут, а мальчики семимесячные только выживают… — он заискивающе смотрел жене в глаза, склонив голову набок, как голубь. — Не переживай, может всё обойдётся само.
Инна не сразу поняла, о чём он. Что обойдётся? Губа зарастёт сама или…
— Ты что городишь тут? Ты хочешь, чтобы наш сын умер? Ты этого хочешь?! — слёзы градом, не спросясь, посыпались на щёки, ситцевую ночнушку, всплеснувшие в ужасе обнаженные руки.
— Тихо, Инна! Ну не плачь. Поверь, так было бы лучше и ему и нам. У нас ещё будут дети. Потом когда-нибудь. Тебя полечат… Не плачь, Инна, слышишь?
Славику удалось усадить её на кушетку. Примчавшаяся на крик медсестра купировала истерику уколом. Девушка постепенно затихла. Вечером у неё начался жар, судороги сводили конечности. Её срочно перевезли в инфекционку и стали пичкать лекарствами. От одного из препаратов по всему телу разлилось горячее тепло, судороги прекратились, а в голову закралась глупая мысль — не обмочилась ли ты, несчастная, прямо под себя?
Так и провалялась неделю. От лечащего врача узнала, что сына переместили из родильного в детское отделение этажом ниже и поставили на искусственное довольствие. Хотели было прикармливать грудным молоком, сцеживаемым роженицами, но он категорически его срыгивал. Ждал родное? Славик навещал её каждый день, карауля с кульками в "предбаннике". Жалел. Поскольку сына Инне на грудь не положили, и видела она его лишь округлёнными глазами фельдшериц, матерью себя ощущала с натяжкой. Всего-то материнского в ней — сочившееся из набухших сосков горячее молозиво. Однажды вместе с мужем к ней пришли свекровь со свёкром, срочно прибывшие из Пушкина. Предварительно "оценив" внука, они решили увезти невестку и сына отсюда, чтобы оградить её от страданий, его — от позора. Уговорить Инну не составило больших трудов, ей и самой хотелось забыть происшедшее как кошмарный сон.
