Так же регулярно двенадцатого числа текущего месяца на её имя приходил квиток из Ленинграда. Сумма двадцать рублей цифрой и прописью выводилась на нём то неровным, скачущим почерком Славика, то каллиграфически-четким Элеоноры Дмитриевны. Бывший в недавнем прошлом супруг удачно перевёлся в Питер по причине ухода за больными родителями, собрав все необходимые медицинские подтверждения их нездоровья. Ну и скатертью дорога! Инка считала, что никто не застрахован от ошибок, главное — не ставить их на поток. Она поклялась себе в следующий раз более осознанно подойти к вопросу о браке, если таковой станет ребром.
Саше исполнилось три года, когда Инна успешно закончила университет. Всё свободное время она проводила с сыном, компенсируя отсутствие отца и защищая от навязчивого любопытства окружающих. Получив диплом, устроилась в ту же газету, где студенткой подрабатывала внештатником. Её просто перевели в спецкоры и официально зачислили в штат. Дома корректировала чужие эпистолярные труды, выжимая дополнительную копейку и не переставая удивляться людской кичливой бесталанности. Однако, справедливости ради, Инна признавала — чем безграмотнее и бессмысленнее творение, тем больше работы, а значит и выше доход. Да здравствуют анти-гении! В газете её ценили за ясность изложения, остроту и своевременность информации. Главный редактор ценил за другое — умение сдерживать эмоции. Ох, как это важно в эпоху коррумпированной гласности! Газета "Вестник" являлась придворным изданием областной администрации, вынужденная подбирать новости, угодные ей. Побольше за здравие, ну уж не терпится за упокой — извольте ощипывать оппозицию. Повылезало всякой разной — левой и правой — разоблачайте. А кто покусится на местную власть — немедля кыш в персоны "нон-грата". Инна со своим врождённым сарказмом затаилась. Иногда баловалась, пописывая в желтеющие издания под псевдонимом, но исключительно для того, чтоб не тупились копья от мыслительного застоя.
Уложив Сашу спать и покончив с очередной статьёй, она словно заведённая механическая кукла шла на кухню, наливала воду в стакан, чтобы запить снотворное. Иногда, ленясь, заглатывала струёй из-под крана или просто разжёвывала. Главная задача — не выспаться, а отключить сознание, которое против воли рисовало болезненно-соблазнительные картинки плотской любви. Той, что не было в ее жизни и быть не может по многим причинам. Кто позарится на женщину с ребёнком, кучей умных мыслей в голове и отсутствием привле-завлекательности… Такой идиот ещё не родился! И что делать ей с эротическими фантазиями, желаниями, мечтами? Неужели мастурбировать в тёмной комнате при оглушительной тишине? Снотворное начинало действовать через полчаса после приёма. Эти тридцать минут она тратила на душ, одевание и чтение в постели. Девушка заполняла их максимально, балуя себя сиюмоментными мелкими радостями. Боди-крем с запахом персика и сливок, деревянный гребень, приятно массирующий голову, шёлковое бельё и глупый, но роскошный журнал с улыбающимися знаменитостями. Засыпала, обняв себя тоскующими руками, благодаря Бога за очередной прожитый день.
7.
На фуршете, завершавшем презентацию свежеиспечённого Дома мод, Инна познакомилась с Полиной Бодло, молодым отечественным модельером. В числе специально приглашённых дизайнеров одежды Полина представила свою новую осеннюю коллекцию. Репортаж о торжественном открытии Инна собиралась сдать в набор той же ночью, но отложила на потом, решив дополнить его интервью с именитой гостьей. Пробиться к Полине удалось в разгар банкета, когда зазевался один из сопровождавших её поклонников. Она была хороша! Волосы цвета воронова крыла блестели, скрученные узлом на затылке. Черные, едва заметно раскосые глаза и крошечный вздёрнутый носик оживляли восковой овал лица. Матовая кожа поглощала свет и всё мельчайшие морщинки и изломинки. Темно-зелёный шёлк ровным полем обволакивал тело, ни единого намёка на резинку трусиков или лямку бюстгальтера. Носки вытянутых лаковых туфелек чуть-чуть постукивали по паркету в такт мелодии, слышной лишь хозяйке. От волнения Инна не знала, куда девать руки и спрятала их за спиной. Вместе с включенным диктофоном. Синий сатиновый сарафан-трапеция сидел на ней мятым колоколом, а волосы от постоянной беготни растрепались. Полина мило улыбнулась:
— Привет! Как тебя зовут?
— Инна.
— Тебе говорил кто-нибудь, Инна, что у тебя потрясающая текстура?
— Нет. Я не по этому вопросу. Я…
— Все здесь собравшиеся не по этому вопросу, — перебила Полина, окинув взглядом зал. — Просто постоять пришли. Потусоваться. И каждая мечтает стать моделью. Боже, какая безвкусица! Вон та девица, рядом с дедушкой, упаковала пышные формы в белый атлас. Теперь сияет тремя жировыми складками на талии. А раскраска, фу! Тормозите меня ночью…
И засмеялась, низко, хрипло, а девушка, на которую она показывала, обрадовалась вниманию Кутюрье, как самой лестной похвале в свой адрес. Дедушка, держащий её под руку, командовал областной милицией. Регалии и военную выправку посчитал ненужной для светского раута и оставил дома.
— Где здесь можно глотнуть свежего воздуха?
Инну тяготило фамильярное обращение гостьи, но интервью надо было добыть во чтобы то ни стало:
— С той стороны фасада есть застеклённая лоджия. Зимний сад. Идёмте, покажу!
Полина отмахнулась от назойливого кавалера и покорно двинулась следом. У барной стойки поменяла фужер на полный, закинула в рот вишенку, кому-то кивнула, кому-то рассмеялась. На лоджии царили тишина и пальмы в кадках.
— Ух ты! Рай. Похлеще, чем на Канарах! — Плюхнувшись в плетёное кресло, она исподлобья принялась откровенно изучать стоящую перед ней Инну. — Ну-с, чего молчишь? И что ты прячешь за спиной, оружие?
Увидев протянутый диктофон, зевнула в кулачок:
— Ты журналистка… Какая скука. Ладно, садись, расскажу тебе про себя в подробностях.
Инна нашла за одной из пальм плетёную табуретку и опустилась рядышком.
— Родилась я в Ханты-Мансийске, в семье врачей. Когда мне было пять лет, они погибли. Утонули в полынье. Лёд на Иртыше местами подтаял, а машина у них была тяжелая, УАЗик, что-то вроде нынешней скорой помощи. Меня отдали на воспитание тётке — маминой младшей сестре. Она одна растила двух дочерей, а где двое — там и трое. Муж её, алкоголик, помер в сугробе, два метра не дотянув до дома. Жили бедно, на тёткину зарплату особо не пошикуешь. Шить я начала с малолетства, как себя помню. Своих кукол обошью и сестринских. Парадокс — в магазинах тогда из одежды купить было нечего, а материала подсобного дармового, вроде дерюги и оленьего меха, извини, хоть этим местом ешь, — Полина хлопнула по обтянутой шелками попке и щедро хлебнула шампанского. — После кукол стала шить тётке, сёстрам, тёткины подружки повадились. Золушка, честное слово! Себя одеть некогда, вон какая клиентура в очередь выстроилась, так и донашивала тряпочки за родственницами. Зато навыки приобрела мастерства шитейного и денежка в доме поселилась. Так бы и одевала всех Золушка-бессеребренница. Так бы и… Тебя Инна зовут, я правильно запомнила? Будь другом, Инна, принеси ещё шампани, что-то я ослабла.
