— Вполне возможно, что это происки последних приверженцев якобинцев, — заявил журналист, — ведь налицо явное преступление. И если этим деятелям придет в голову разнести Париж по кусочкам, я предпочел бы знать, что в этот час вы находитесь далеко отсюда!
Итак, они уехали из Парижа на юг. Лали пожелала, что было совершенно естественно, сначала съездить помолиться на могилу дочери и заодно посмотреть, что стало с ее маленьким замком. Сама она ни за что не осмелилась бы заговорить об этом первой, но предложение исходило от Лауры:
— Крюк получится совсем небольшим, — сказала она, — а потом мы вдоль Луары поедем в Бретань.
Однако долго они в Альферине не задержались. Пропавшая графиня числилась эмигранткой. Ее имя было занесено в черные списки, а имущество распродано… Замок принадлежал теперь бывшему арендатору, который в нем и поселился. В парке, вокруг часовенки, где покоился прах Клары, гуляли коровы. Ключ от часовни удалось добыть с большим трудом:
— Надобно убрать отсюда все это! — горячился мужлан по имени Маклу. — Нечего здесь у меня разводить богомольство, вот возьму и снесу тут все…
— Вместе с моими покойными мужем и дочерью? — возмутилась графиня, не скрывая волнения. — Как у вас рука поднимется на такое? Ведь вы неплохой человек…
— Какой уж есть, а нынче желаю хозяйничать в своих владениях! И не место тут всяким чужакам…
Мадам де Сент-Альферин хотела было возразить, но Жоэль Жуан уже схватил мужлана здоровой рукой за горло, прижал к стене часовни и сунул ему под нос свой железный крюк:
— Только тронь это святое место и тех, кто здесь покоится, и, спасением души клянусь, я сам вздерну тебя на первом же дереве, а до того вот этим самым крюком перережу тебе горло!
— Да я… я что, — забормотал в ужасе тот, — я это так… Просто подумал… а что, если…
— Так пусть твои глупые мысли ветер поскорей отнесет подальше отсюда! И запомни еще две вещи: первое, я еще вернусь и проверю, все ли здесь на месте; а второе, постарайся не пакостить в замке. Сдается мне, недалек тот день, когда его у тебя отнимут. Знаешь ли, ситуация в Париже меняется, и скоро перемены достигнут этих мест.
— Не… не сердись! Я что? Не понимаю? На! Вот вам ключ…
Протянув его, Маклу со всех ног помчался к дому. Лаура поглядела ему вслед:
— А вы не боитесь, что он отправится за подмогой?
— У меня все готово для встречи, — невозмутимо ответил Жуан, показывая на заправленные за пояс пистолеты. — Они заряжены, а еще у меня есть мой «меч», и я им отлично владею…
Но Маклу так и не вернулся. Лали долго молилась у могилы своей девочки. Она положила на нее букетик роз, которые Жуан сорвал с последнего уцелевшего куста розария, поцеловала надгробие из белого песчаника и, выпрямляясь, взяла под руку заканчивавшую молитву Лауру.
— Пойдем! — прошептала она. — Жаль только, что в окрестностях нет монастыря, а то бы я осталась здесь, рядом с ней…
— А я рада, что его нет поблизости, — ласково ответила ей молодая женщина, — очень не хочу вас потерять и знаю, что вас ждет другая жизнь…
— Другая жизнь? Прекрасно быть молодой и верить в будущее!
И, обернувшись, она положила руку на плечо Жуана:
— Спасибо вам за все! Никогда этого не забуду. Вместо ответа он поклонился, а затем, выйдя вслед
за дамами из часовни, затворил дверь и вручил ключ графине.
— Оставьте его себе! — сказал он. — Не думаю, что кто-либо посмеет разыскивать вас, чтобы забрать ключ. По крайней мере, в этой часовне вы будете у себя дома…
Спустя несколько мгновений почтовая карета уже катила их к Туру, где предстояло сделать остановку.
Лали повторила, решив, что Лаура ее не услышала:
— Что же, по-вашему, нам теперь делать? Откинув голову на деревянную спинку своего кресла, молодая женщина ответила, не открывая глаз:
— Ужинать… спать… А потом посмотрим, как все сложится. Поэтому-то я и предложила остановиться на этом постоялом дворе, еще до въезда в Сен-Мало. Надо узнать, где находится Понталек…
— Вас никто здесь не знает?
— Не думаю, хотя Лодренэ, наша летняя резиденция в Бретани, находится не так далеко отсюда, на берегу реки Ранс. В округе хорошо знали мою мать и брата Себастьяна. А я выходила из имения только по воскресеньям к мессе. И даже на каникулы чаще ездила не сюда, а к крестному, в Комер… я еще отвезу вас туда. Остальное время с десятилетнего возраста я провела в монастыре. Да и кто узнает одну из Лодренов под маской американки?
— А вашего Жуана? Его не опознают?
— Вряд ли. Он не был в услужении у нашей семьи, ведь он из челяди Понталеков. Там он и родился, он молочный брат того, кто стал позднее моим супругом. Они воспитывались вместе, поэтому Жоэль был доверенным лицом мужа. Но я не сказала бы, что он был беззаветно ему предан: они полностью порвали после того, как Жоэль посмел привезти меня живой из поездки, в которой предполагалось убить меня, имитируя несчастный случай.
— С тех самых пор он стал вашим защитником. Совершенно естественно: он любит вас, и это чувствуется.
— Верно, как-то раз, очень давно, он сам мне в этом признался. Но он знает, что я не люблю его. По крайней мере, не так, как ему бы хотелось.
— Известно ли ему, что ваше сердце принадлежит Жану де Батцу?
— Да… Но это не помешало ему спасти Жану жизнь в день казни королевы… Но прошу вас, Лали, не говорите со мной сейчас о де Батце! Террору пришел конец, он свободен, он далеко отсюда… А мне потребуется собраться с силами и попытаться восстановить все разрушенное Понталеком. Если он еще жив… Хотя я постараюсь сделать все, чтобы он протянул недолго…
Пока они беседовали, Жуан и Бина спустились в общий зал подкрепиться и поболтать с посетителями. Сначала на них поглядывали косо, как на столичных жителей, но их бретонские имена все же помогли развязаться языкам, и вскоре разговоры потекли, как обычно. На них уже никто не обращал внимания. Всех присутствующих занимал отъезд Лекарпантье, несколько дней назад вызванного в Париж специальной «нотой Конвента».
— Хотел бы я поглядеть на эту ноту, — говорил один рыбак, силясь накрыть ломтиком рыбы свой кусок хлеба. — Сдается мне, никакой ноты и не было, а Лекарпантье просто смылся, набрехав про ноту, чтобы все было шито-крыто. Кто-нибудь хоть видел, как он уезжал?
— Люди видели, — вступил в разговор трактирщик, — но никто и слова не сказал. Надо бы порасспросить солдат, что несли службу у ворот Динана.
— Раз он велел им не болтать, так они и не скажут. Я так рассуждаю: люди все еще его боятся, потому как не знают точно, есть ли у него еще власть…
