По всей галерее в беспорядке были расставлены стулья, и ещё тут были скамьи, встроенные прямо в длинные деревянные перила. В воображении так и рисовались огромные толпы народу, приходящие сюда летними вечерами послушать перезвон колокольчиков и полюбоваться, как садится в горах солнце, окрашивая золотом озерную гладь. Сегодня озеро было серебристо-зеленым, с кромкой льда вдоль всего побережья. Посреди не замерзшей воды плавали дикие гуси и утки, ловко лавируя между гребешков волн и ныряя за утренней добычей.
Он выбрал один из стульев и закинул ноги на перила. Себранн тотчас же занял свое излюбленное место у него на коленях. В лесу кого-то звал одинокий ворон, ему вторили звонкие синицы. Воробьи, голуби и какие-то маленькие зелёные птички, названия которых Алек не помнил, так и вились вокруг, расклёвывая насыпанные для них хлебные крошки. Среди птиц он заметил и несколько мизерных коричневых дракончиков, а ещё больше их щебетало и устраивало возню возле мисок с красным и жёлтым вареным просом и подслащённым мёдом молоком, которые были специально выставлены тут для них.
Несколько дракончиков тут же уселись на руки Себранну и Алеку. Себранн гладил их, а один свернулся клубочком на коленках рекаро и заснул. Алек рассмеялся, покачав головой. Быть может, Себранн тоже был «драконьим другом»? Как тот человек, о котором упоминал Серегил?
По словам Киты, здесь в горах драконлингов водилось гораздо больше, чем в Сарикали, и судя по всему, Кита был прав. Алек приметил нескольких среди балок наверху, а другие порхали над перилами и стульями. Вот почему в Боктерсе никто не держал в доме кошек. В Сарикали он тоже не заметил кошек, хотя те были вполне привычным явлением в Гедре. Однако теперь ему подумалось о том, что в Гедре он ни разу не встречал драконов.
Фингерлинги не прятались на зиму, как это делали ящерицы или змеи. И тот, которого Алеку довелось держать в руках был тёплым на ощупь: вероятно из-за того огня, что был скрыт у него внутри. А быть может они, подобно Себранну, просто вовсе не были чувствительны к холоду? Или это Себранн был подобен им…
Внезапно послышался смех, и компания маленьких ребятишек выбежала на снег перед ними. Остановившись неподалёку от галереи, они принялись лепить снежки из свежего хрустящего снега. Усмехнувшись, Алек поспешил им на помощь, а Себранн последовал за ним.
— Так у вас ничего не выйдет, — сказал Алек, зачерпнув пригоршню снега и пустив её по ветру.
Одна из малышек надула губки.
— Мы хотели слепить семейку.
— Снеговиков? Ну, снег слишком рыхлый для этого. Может, лучше сделаем «снежных птиц»?
— А как это их делают? — строго спросил мальчуган, шмыгнув носом и утершись заледеневшей рукавицей.
Вместо ответа Алек упал на спину и завигал раскинутыми руками и ногами, делая «крылья» и «хвост», как учили его Илия и Бека однажды зимой в Уотермиде.
Дети были в восторге. Вскоре на снежной глади появилась целая стая «дроздов-рябинников», а вся компания была улеплена снегом.
Все, кроме Себранна.
— Почему это ваш малыш не играет? — спросила девочка, которую звали Сильма.
Себранн до сих пор стоял там, где Алек его оставил и смотрел на первую птицу, сделанную Алеком.
— Он просто не знает, как, — ответил Алек. — Может ты его научишь?
Сильма и её друзья сгрудились вокруг рекаро, потом упали в снег и задвигали руками и ногами, крича:
— И ты давай! Вот так!
Себранн посмотрел на Алека, тот рассмеялся и кивнул. Себранн немедленно упал спиной прямо на птицу Сильмы и повторил то, что делали остальные.
— Он сломал мою птицу! — обиженно заплакала Сильма.
— Он не нарочно, — Алек вытащил Себранна из снега и поставил на ноги, а потом указал тому на кусок чистого снега. — Вот здесь надо. Сделай ещё.
Себранн снова упал в снег — на сей раз лицом вниз — однако сумел сделать весьма сносного «дрозда».
— Отлично! — Алек поднял его, отряхнул снег с тулупчика и штанишек, а затем помог детишкам наделать ещё снежных птичек тут и там по всему склону.
Он с удовлетворением отметил, что Себранн играет вместе со всеми, пока Сильма не задала новый вопрос:
— А почему у вашего малыша нет башмачков?
Можно было не сомневаться, что Себранн сумел избавиться от них, пока Алек отвлекся. Они валялись на склоне горки, там, где он их скинул, и сейчас снова был бос.
— Если бы я ходила зимой босиком, моя мама очень сильно бы ругалась, — вмешалась одна из малышек. — Она говорит, если так делать, пальцы могут отвалиться, как сосульки. Почему это его мама не надела ему башмачки?
— У него нет мамы, — ответил Алек, и эти слова внезапным комом сдавили горло.
Видя Себранна среди этих живых ребятишек, он больше не мог заблуждаться и считать его столь же настоящим, как и они. Он был абсолютно другим. И его родство представлялось Алеку теперь не более вероятным, чем родство вот с этими облаками, что бегут по небу.
Он вскарабкался на склон за башмаками Себранна и украдкой смахнул слёзы, не желая, чтобы ребятишки заметили их. Поднял башмаки и вытряхнул из них набившийся снег. Себранн не отставал от него. Он уставился сначала на Алека, потом на ботинки.
— Плохой.
— Нет, они хорошие, — рыкнул Алек.
Усевшись прямо на снег, он притянул Себранна к себе на колени и нацепил один башмачок, туго-натуго завязав его на ножке.
Себранн поднял на Алека взгляд и повторил:
— Плохо-о-о-ой.
На сей раз Алек понял, и у него вырвался негромкий и горький смешок.
— Ты не плохой. Ты вообще не такой, как… Просто…
— Ты плачешь?
Он заставил себя улыбнуться, подняв глаза на Сильму.
— Нет. Соринка в глаз попала.
Он поскорее обул Себранну второй ботинок и поспешил отвлечь детишек новым состязанием, предложив проверить, кто дальше кувыркнётся в снегу.
Себранн повторял то, что делали остальные. Но как только ему удалось освоить основное движение, он покатился колесом, со своей развевающейся по ветру белоснежной косичкой. Проворнее, чем сумел бы любой нормальный ребенок. Все остальные в сравнении с ним казались медлительными и неуклюжими.
Эта мысль наполнила Алека отвращением, смешанным с чувством вины. Что же на самом деле он испытывал по к Себранну? Любовь? Возможно ли вообще любить подобное существо? Быть может, то была всего лишь ответная реакция на то, Себранн в нём нуждался? Жалость? Чувство долга?
Сильма вернулась и уселась возле него на корточки.
— Ты грустный.
— Наверное. Чуть-чуть.
Она потянулась и взяла его за руку своей заснеженной рукавицей.
— Почему это у тебя и твоего малыша такие светлые волосы? Вы что ли тирфейе?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
