– Именно! Я, правда, представлял себе некое политическое и этическое решение. Но ваш первичный психический процесс пошел, как обычно, по короткому пути. Обычно ваш короткий путь оборачивается коротким замыканием, но в этот раз все прямо в точку. Найдено решение биологическое и окончательное. Расизма нет и не было никогда! Мы с вами, Джордж, единственные люди на земле, кто знает, что он был. Представляете? В Индии никогда не было никаких неприкасаемых, в Алабаме никого никогда не линчевали, в Йоханнесбурге не было никакой резни! Войну мы переросли, а конфликтов на расовой почве просто нет в природе! Никто за всю историю человечества ни разу не страдал из-за цвета кожи. Джордж, вы делаете успехи! Хоть вам и не хочется, а вы станете величайшим благодетелем человечества. Сколько сил и времени люди потратили на то, чтобы избавиться от страдания с помощью религии, а тут появляетесь вы, и сразу ясно, что Будда, Христос и прочие – жалкие фокусники, и ничего больше. Они пытались от зла убежать, а мы его выкорчевываем, уничтожаем по частям!
Орру от победных реляций Хейбера стало не по себе, и он перестал слушать. Вместо этого покопался в своей памяти и не нашел там воспоминаний ни о речи, произнесенной после битвы при Геттисберге, ни о человеке по имени Мартин Лютер Кинг. Но это показалось малой ценой за то, чтобы задним числом избавиться от всех расовых предрассудков, и он тогда ничего не сказал.
Но сейчас чувствовать, что ты никогда в жизни не знал женщину с коричневой кожей, с коричневой кожей и вьющимися черными жесткими волосами, остриженными так коротко, что изящные линии черепа под ними напоминают изгиб бронзовой вазы, – нет, так нельзя. Невыносимо. Что у каждого человека на планете цвет тела теперь, как у военного корабля, – нет!
Вот почему ее здесь нет, подумал он. Родиться серой она не могла. Ее цвет, этот оттенок коричневого, не случайность, а существенная черта. Ее раздражительность, робость, нахальство, нежность – все это элементы ее сложной натуры, сложной смеси, темной и прозрачной до донышка, как балтийский янтарь. В мире серых людей ей не было места. Она просто не родилась.
В отличие от него. Он-то мог родиться в любом мире, человек без характера. Комок глины. Кусок дерева, нетронутый резцом. Родился и доктор Хейбер. Этого ничто не остановит. Он от реинкарнаций только набирает силу.
В тот ужасный день по дороге из леса в разбомбленный Портленд, когда на задыхающемся паровом «фордике» они тряслись по ухабистому проселку, Хезер рассказала, что, как они и договаривались, она во время гипноза предложила Хейбера во сне подправить. И с тех пор он хотя бы откровенно говорил с Орром о своих манипуляциях. Хотя «откровенно» – не то слово: Хейбер для этого слишком сложно устроен. Можно снимать с луковицы слой за слоем, но ничего под ними, кроме того же лука, не найдешь.
Это отслоение стало в нем единственной реальной переменой, да и та, может, случилась не столько благодаря сну, сколько под воздействием обстоятельств. Он до такой степени уверовал в себя, что больше не было нужды скрывать свои мотивы и обманывать Орра – зачем, если можно просто заставить? Сбежать от него стало еще труднее. «Добровольное терапевтическое лечение» переименовали в «контролируемое индивидуальное соцобеспечение», но юридический смысл не изменился, и ни одному адвокату и в голову бы не пришло поддержать иск пациента к Уильяму Хейберу. Он был человек серьезный, даже очень, – он теперь возглавлял НИПОЧ, жизненно важный орган Центра мирового планирования, где принимали эпохальные решения. Ему всегда хотелось получить власть, чтобы делать добро. Он ее получил.
И в этом смысле он вполне остался самим собой, тем добродушно-отстраненным человеком, которого Орр впервые увидел в непритязательном кабинетике в Уилламеттской восточной башне под фотографией горы Худ. Хейбер не изменился, просто вырос.
Сущность воли к власти как раз в том и состоит, что она должна расти. Чувство достигнутого результата ее истощает. Чтобы не угаснуть, воля к власти с каждым свершением должна возрастать, каждое свершение должно становиться лишь очередным шагом на пути. Чем безграничнее власть, тем безграничнее жажда заполучить еще. А поскольку у власти, которую давали Хейберу сны Орра, не было видимых границ, не видно было конца и края у его стремления изменить мир к лучшему.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Проходящий мимо по бульвару Моррисон пришелец слегка его толкнул и без выражения извинился из приподнятого левого локтя. Инопланетяне быстро поняли, что наставлять предметы на людей не надо: они от этого нервничают. Орр посмотрел с удивлением: за время после Первоапрельского кризиса он почти о них забыл.
При нынешнем положении вещей – Хейбер теперь называл это континуумом – прибытие инопланетян, припомнил Орр, не привело к такой катастрофе для Орегона, ВВС и НАСА. На этот раз они не изобретали свои переводческие компьютеры в спешке под градом бомб и напалма, а привезли их с собой с Луны, причем перед посадкой покружили над Землей, передали сообщение о своих мирных намерениях, извинились за случившуюся по недоразумению войну в космосе и попросили указаний. Люди, конечно, всполошились, но обошлось без паники. Было почти трогательно слышать на всех радиочастотах и телеканалах бесстрастный голос, который повторял, что разрушение Лунного купола и русской орбитальной станции – непредвиденный результат их неудачной попытки установить контакт и что боевые ракеты земного космофлота они приняли за наши неудачные попытки установить контакт, что они искренне просят прощения и что теперь, наконец-то освоив средства человеческой коммуникации, такие как речь, они хотели бы загладить вину.
ЦМП, учрежденный в Портленде по окончании Чумных лет, взял общение с ними на себя и сделал все так, чтобы ни население, ни генералы не волновались. Все это, как вдруг понял Орр, случилось не первого апреля, пару недель назад, а в феврале прошлого года, то есть более года тому назад. Пришельцам разрешили приземлиться, с ними был установлен приемлемый уровень отношений, и в конце концов им позволили покидать тщательно охраняемую зону посадки недалеко от горы Стинс в орегонской пустыне и жить среди землян. Несколько из них теперь мирно сосуществовали с учеными из Феднара в заново отстроенном Лунном куполе, а еще пара тысяч разгуливали по Земле. Собственно, этим их количество и ограничивалось, по крайней мере количество тех, кто прилетел. Широкой публике такие подробности выдавались очень скупо. Прилетев с планеты с метановой атмосферой в системе Альдебарана, они на Земле и на Луне были вынуждены постоянно ходить в своих диковинных черепаховидных костюмах, но их это вроде не беспокоило. Как они выглядели без костюмов, Орр толком не представлял. Снять скафандр они не могли, а картинок не рисовали. В целом их общение с людьми, сводившееся к испусканию речи из левого локтя и приему звуковых сигналов, было довольно ограниченным. Он даже не был уверен, что они зрячие, что у них есть орган, отвечающий за восприятие видимого спектра. Во взаимодействии с ними существовали огромные пробелы, не позволяющие прийти к пониманию – как с дельфинами, только все гораздо сложнее. Но когда ЦМП подтвердил их неагрессивность и поскольку их численность и запросы явно отличались скромностью, земляне приняли их в свое общество даже не без энтузиазма. Было приятно видеть кого-то непохожего на тебя. Судя по всему, они собирались обосноваться надолго, если разрешат. Некоторые уже открыли свое дело: похоже, принципы организации труда и торговли они освоили не хуже, чем космические перелеты, а превосходными познаниями в этой последней области они сразу же поделились с земными учеными. Правда, они пока толком не объяснили, на что рассчитывают взамен, зачем прилетели. Такое впечатление, что им здесь просто понравилось. И когда они показали себя мирными, законопослушными, работящими жителями Земли, разговоры об «инопланетянах-захватчиках» и «вражеских лазутчиках» стали уделом параноидальных политиков, отживающих свой век националистических кружков и тех людей, что общаются с настоящими гуманоидами с летающих тарелок.
