Читаем без скачивания Выше звезд и другие истории - Ле Гуин Урсула

Единственное, что напоминало о том ужасном первоапрельском дне, – это то, что Худ вновь стала активным вулканом. Правда, никакие бомбы в нее не попадали, потому что в этот раз обошлось без бомб. Просто гора проснулась. Сейчас от нее к северу тянулся длинный серовато-коричневый шлейф дыма. Зигзаг и Рододендрон разделили судьбу Помпей и Геркуланума. Недавно прямо в черте города, рядом с крошечным старым кратером в парке Маунт-Тейбор, открылась фумарола. Жители из окрестностей парка переезжали в набирающие популярность пригороды и поселки Уэст-Истмонт, «Поместья „Каштановые холмы“» и «Солнечные склоны». Жить с курящимся вулканом на горизонте еще ничего, но с лавой на улицах – это уже перебор.

Орр зашел в людную закусочную и купил тарелку жареной рыбы с картошкой и африканским арахисовым соусом – без вкуса и запаха. Пока ел, грустно размышлял: «Тогда не пришел на обед я – теперь она».

Он не мог примириться со своей потерей, со своим горем. С горем от растаявшего сна. Он пробовал есть, разглядывать посетителей. Но еда была безвкусная, а все люди серые.

По ту сторону стеклянных дверей ресторана толпа сгущалась: народ стекался на дневное представление в Портлендский дворец спорта – огромный, роскошный колизей внизу у реки. Люди больше не сидели по домам перед телевизорами: передачи феднаровского телевидения транслировались только два часа в день. Современный образ жизни предполагал коллективизм. Сегодня четверг, значит по программе рукопашная – самое популярное зрелище недели, за исключением футбола в субботу вечером. На самом деле, во время рукопашной погибало даже больше спортсменов, но не было той драмы, того катарсического выброса эмоций, как во время футбольной мясорубки, когда сто сорок четыре человека сразу заливают арену кровью. Интересно, конечно, посмотреть на мастерство бойцов-одиночек, но нет такого чудесного выплеска подсознательных эмоций, как при массовом убийстве.

Войны больше нет, сказал себе Орр, отставив тарелку с последними размокшими кусочками картошки. Он вышел на улицу. Не буду… пам-пам-пам… войну… Песня такая была. Когда-то. Очень давно. Не буду… Какой же глагол? Не «вести», в ритм не укладывается. Не буду пам-пам-пам войну…

Он наткнулся прямо на сцену гражданского ареста. Высокий человек с длинным морщинистым серым лицом схватил за куртку низкорослого человека с круглым лоснящимся серым лицом. Толпа вокруг них забурлила: одни останавливались поглазеть, другие проталкивались дальше к Дворцу спорта.

– Это гражданский арест! Прохожие, обратите внимание! – выкрикивал высокий пронзительным срывающимся тенором. – У этого человека, Харви Гонно, неизлечимый рак желудка, но он скрыл свое местонахождение от властей и продолжает жить со своей женой. Меня зовут Эрнест Ринго Марин, адрес – 2624287 Юго-Западный Иствуд-драйв, Солнечные склоны, Портленд. Есть у нас десять свидетелей?

Один из свидетелей помогал держать трепыхающегося преступника, пока Эрнест Ринго Марин пересчитывал собравшихся. Орр опустил глаза и поскорее нырнул в толпу, пока Марин не успел сделать смертельную инъекцию из шприца-пистолета, который носили все взрослые граждане, получившие Свидетельство о гражданской ответственности. У Орра тоже имелся такой. Этого требовал закон. Правда, сейчас его пистолет был не заряжен: картридж изъяли, когда Орра отправили на психиатрическое лечение в ЦМП, но оружие оставили, чтобы из-за временной потери гражданского статуса не позорить его на людях. Психическое расстройство вроде того, что у него, объяснили Орру, не следует путать с преступлением, таким как серьезное заразное или наследственное заболевание. Он не должен себя чувствовать угрозой человечеству или гражданином второго сорта, и оружие ему перезарядят, как только доктор Хейбер его вылечит и выпишет.

Опухоль, опухоль… Разве канцерогенная Чума не уничтожила всех восприимчивых к раку еще тогда, во время Краха, убивая теперь только младенцев? Да, но в другом сне. Не в этом. Видимо, здесь рак снова проснулся, как гора Худ и гора Тейбор.

Изучать. Точно. Не буду изучать войну…

Он сел в гондолу канатной дороги на углу Четвертой и Олдер и полетел над зелено-серым городом к башне НИПОЧ, которая венчала Западные холмы, возвышаясь над парком Вашингтона в том месте, где когда-то стоял особняк Питтока.

Башня доминировала над всем: над городом, реками, туманными лощинами на западе и внушительными темными холмами Лесного парка, убегающими к северу. Выше портика с колоннами на белой бетонной стене римским капитальным шрифтом, чьи пропорции придают благородства любым словам, был высечен девиз: «НАИБОЛЬШЕЕ БЛАГО ДЛЯ НАИБОЛЬШЕГО ЧИСЛА».

Внутри отделанного черным мрамором колоссального фойе в духе римского Пантеона выведенные по окружности барабана центрального купола золотые буквы поменьше гласили: «НАШ ГЛАВНЫЙ ИНТЕРЕС ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК •  А. ПОУП • 1688 • 1744».

Площадью, как сказали Орру, это здание превосходило Британский музей и было на пять этажей выше. Также оно было сейсмоустойчивым. Бомбоустойчивым оно не было, поскольку в мире не осталось бомб. Оставшиеся со времен Цизлунной войны ядерные боеголовки отправили в космос и в ходе весьма любопытных экспериментов взорвали в поясе астероидов. Это здание могло выдержать все, что оставалось на Земле, за исключением, может быть, горы Худ. Или неприятного сна.

По пешеходной ленте Орр добрался до Западного крыла, где перешел на широкий спиралевидный эскалатор, который поднял его на последний этаж.

У доктора Хейбера в кабинете по-прежнему стояла кушетка: этот нарочито скромный штрих напоминал, что когда-то он начинал простым врачом, который имел дело с отдельными людьми, а не с миллионами. Хотя до этой кушетки надо было еще добраться: Хейбер занимал отсек из семи комнат общей площадью примерно пол-акра. Орр назвал свое имя автосекретарю у двери в приемную, прошел мимо мисс Крауч, вводившей данные в компьютер, мимо официального кабинета – парадной комнаты, где не хватало только трона и где директор принимал послов, делегатов и нобелевских лауреатов, и наконец добрался до малого кабинета с окном во всю стену и кушеткой. Старинные панели из мамонтова дерева, закрывавшие одну из стен, были отведены в сторону, и за ними виднелось внушительное нагромождение исследовательской техники: Хейбер ковырялся во внутренностях «Усилителя».

– Здорово, Джордж! – рявкнул он, не оборачиваясь. – Прикручиваю новую эргис-пару к гормоноприводу. Минуту, ладно? Сегодня, пожалуй, обойдемся без гипноза. Садитесь пока, надо закончить. Кое-что в нашем малыше довожу до ума… Помните, когда вас в первый раз позвали на медицинский факультет, пришлось проходить кучу тестов? Тип личности, ай-кью, Роршах и так далее? Потом на третий, наверное, раз у меня я вам тоже давал тесты – ТАТ и с моделированием типичных ситуаций. Помните? Не интересно, какой у вас результат?

Лицо Хейбера, серое, окаймленное курчавыми черными волосами и бородой, внезапно вынырнуло из-за отсоединенного шасси «Усилителя». В его глазах, уставившихся на Орра, отражался свет из панорамного окна.

– Интересно, – ответил Орр (на самом деле он о них и не вспоминал).

– Пожалуй, пора вам сообщить, что, исходя из критериев этих стандартизированных, но весьма точных и полезных тестов, вы нормальны до аномальности. «Нормальный», конечно, бытовое слово, никакого терминологического значения у него нет. Если выражаться точнее, ваши показатели близки к средним значениям. По индексу экстраверсии-интроверсии у вас 49,1. То есть вы более интроверт, чем экстраверт на 0,9 пункта. В этом ничего необычного нет; необычно то, что у вас так по всем статьям. Если все их выстроить по одной стобалльной шкале, вы угодите точно на пятьдесят. Взять, к примеру, доминирование – у вас там, кажется, 48,8. Не властный и не покорный. Независимость-зависимость – то же самое. Творчество-деструктивность по шкале Рамиреса – та же картина. И то, и то, ни то ни се. Где есть две крайности, два полюса, вы в точке равновесия; где есть диапазон – вы посередине. Ваши качества так основательно друг друга исключают, что, по сути, ничего не остается. Правда, Уолтерс с факультета оценивает результаты немного иначе. Говорит, ваши скромные социальные достижения – результат всесторонней адаптированности (что бы это ни значило). То, что мне кажется самоуничтожением, он видит как уникальный случай гармонии и самоуравновешенности. Из чего явно следует, что Уолтерс – будем откровенны, шарлатан и ханжа – так и не перерос мистицизм семидесятых, но он добрый малый. В общем, как ни крути, вы человек середины шкалы. Так, почти всё. Только присоединю глумдаклот к бробдинатору – и готово… Черт! – Распрямляясь, он ударился головой о панель; «Усилитель» он оставил открытым. – Ну и странный вы субъект, Джордж! И самое странное в том, что ничего странного в вас нет. – Он рассмеялся своим басовитым добродушным смехом. – Так что сегодня попробуем по-другому. Без гипноза. Без сна и без сновидений. Сегодня хочу подключить вас к «Усилителю» в бодрствующем состоянии.