Особый круг посетителей составляли поклонники потустороннего мира. Их возглавляла дородная дама, увешанная амулетами и талисманами, госпожа П. С загадочным видом, закатив глаза, она приобщала присутствующих к великим тайнам общения с душами усопших, с призраками.
По сходной цене предлагались гадания, предсказания, изготовление амулетов от всевозможных напастей, привороты и отвороты. Для особо посвященных проводились сеансы спиритизма, где посетители могли пообщаться с духами предков, вновь услышать голоса тех, кто покинул сей бренный мир.
И среди этого пестрого мира царила Леокадия. Ею восхищались, ей поклонялись, она вдохновляла на творческие подвиги.
Но среди этого многообразия людей не было того человека, о котором она грезила наяву, которому жаждала отдать свою неземную любовь.
* * *
Однажды Резаков появился в «Трущобной кошке». Он сел за отдельный столик, заказал себе вина и просидел довольно долго, лениво глядя на сцену и потягивая из бокала. Сценическое действие не представляло для него никакого интереса. На его взгляд, совершенно бездарные танцевальные па, пантомима и еще Бог весть что, чему трудно дать определение. Несколько тел извивались, пытаясь изобразить в движении таинства любви, перипетии рождения чувств, бездну страсти и омут холодного отчуждения. Только совершенно неискушенные и неопытные в науке любви могут столь бездарно изображать на подмостках великие чувства, до конца непознанные человеком. Единственное, что могло привлечь взор скучающего посетителя, так это костюмы артистов, вернее, их почти полное отсутствие: легкие полупрозрачные тряпицы, призванные слегка прикрывать откровенную наготу танцовщиков и танцовщиц.
Леокадия удивилась появлению Резакова. Она встречала его несколько раз в гостях у Бархатовой. Но их знакомство носило настолько поверхностный характер, что она усомнилась в том, может ли она запросто подойти и поговорить с ним. Впрочем, как хозяйка заведения она могла позволить себе беседу с любым посетителем, но в том-то и дело, что в подвальчик не приходили случайные или совсем посторонние люди. И уж если и появлялись абсолютно неизвестные физиономии, то исключительно для того, чтобы по истечении времени стать завсегдатаями. Было ясно, что любовник прекрасной вдовушки пришел не случайно. Но что ему нужно, ведь он не принадлежал к миру высокого искусства?
Новый посетитель на следующий день объявился вновь, потом опять и так неделю подряд. Он молча сидел в уголке и только смотрел, по большей части на хозяйку заведения. Его взгляд обеспокоил Леокадию. Нечто неуловимо тревожное, непонятное читалось в нем. Неужели он пришел к ней? Трудно представить, что можно добровольно оторваться от упоительных прелестей Бархатовой.
Как-то раз поутру посыльный принес на квартиру госпожи Манкевич огромный, запакованный в кремовую бумагу букет. Лека развязала его и ошеломленно уставилась на подарок. Искусно выполненные из шелка и вощеной бумаги увядающие розы.
Смерть, но какая прекрасная! Бурые, терракотовые, коричневые, желтые цвета в самом изысканном сочетании. Букет издавал едва уловимый запах, от которого у девушки закружилась голова. Ни записки, ни карточки, только бант. Но именно такой расцветки вчера красовался галстук на новом посетителе.
Вечером Леокадия с трудом дождалась, пока появиться Резаков и займет свое место в глубине небольшого зала.
– Нынче поутру я получила очень необычный букет. Его отправитель – человек невероятный. Его вкусы и пристрастия необыкновенны. Он мастер изысканных аллегорий.
Леокадия присела на стул рядом с посетителем и выразительно посмотрела на галстук.
– Кому же, как не вам, разгадывать аллегории, вы такая мастерица! – и Резаков кивнул на стены.
Леокадия усмехнулась и закурила длинную папиросу. Она знала, что ее длинные пальцы в крупных перстнях, узкое запястье с редкой красоты браслетом, губы, выпускающие колечки дыма, и чуть прищуренные глаза действуют на мужчин неотразимо.
– Это не я мастерица, а мои друзья.
– Умение выбирать людей – тоже мастерство.
Резаков смотрел на собеседницу, почти не мигая. Его взгляд гипнотизировал девушку. Она с усилием отвела глаза.
– Ваш подарок многое сказал мне. Вы поэт, хоть и не написали ни строчки. Значит, вы пришли туда, куда следует. Здесь вас оценят по достоинству.
– Да, я воспеваю смерть. Смерть грязного и пошлого мира. Он давит на меня, но я еще не свободен от его оков. Они тяготят меня, но мне не хватает сил на последний рывок.
– Что же мешает вам?
– Страсти, обыкновенные человеческие страсти и желания. Когда я буду полностью от них свободен, вот тогда меня ничто не остановит.
Лека слушала нового знакомого и не сводила с него глаз. Она мало что поняла из его речи, но ей стало совершенно очевидно: наконец перед ней возник именно тот человек, который способен свести ее с ума!
– Вы говорите так интересно, но непонятно. Я мало знаю вас, хотя мы встречались.
– Огюст. Огюст Резаков, – он тряхнул головой.
– Странное имя.
– Да, я выбрал его сам. Есть на свете личности, которые зажигают свет в твоей душе. Один великий разрушитель, француз, стал для меня таким светочем. Он томится в застенках, его преследуют, но дело его живет. Его идеи прошли сквозь стены казематов. Но вы, конечно, и не слышали о таковом. Впрочем, это не имеет значения. Посвященных – единицы, рабов – толпы.
– Но… – Лека заволновалась. Несомненно, что на данном этапе своей жизни она принадлежала к той самой толпе, о которой столь презрительно отозвался Резаков.
– И не просите. Вам не следует знать большего. Во имя вашей красоты. Ведь вы прекрасны. Вами можно только любоваться. Обожать, не притрагиваясь. Вам нельзя приближаться к огню. Оставьте меня наедине с этим огнем.
Сказав это, Резаков потух и безразлично уставился на поверхность стола.
Лека, ничего не видя и не слыша вокруг себя, пошла прочь. Бренчал рояль, стоял невообразимый гвалт, на сцене снова извивались полуобнаженные тела, но она шла, как ей казалось, в полной гробовой тишине, точно в уши заложили вату.
Глава двадцатая
Наступили каникулы, и пансион опустел. Разъехались и дети и педагоги. Из преподавателей оставался еще Мелих, несколько человек пансионной прислуги да сама директриса. Даже швейцар Яков и тот отпросился на недельку к родне в деревню. Раньше, когда наступала летняя сонная тишина, Хорошевские радовались и наслаждались временным покоем. Теперь же, оставшись одна, Аполония не находила себе места. Пока шли занятия и экзамены, она еще кое-как держалась, поневоле занятая делами пансиона. Теперь же молодая женщина осталась один на один со своей бедой, со своими страхами.
