Но что?
До боли в глазах всматриваюсь в темноту, и вдруг – не видение ли это? – передо мной, выпрямившись во весь рост, стоит Цветок Прерий. Вспыхнувший в это время свет очага осветил ее лицо, полные грусти глаза, змеями спускавшиеся вдоль тела черные волосы.
– В холодные ночи, – услышал я ее голос, – Цветок Прерий была рядом с Белой Пумой. Она укрывала его тело от сырости, во время битвы была его щитом. Разве Белая Пума не чувствовал этого?
В первые минуты я потерял дар речи. Возможно ли это? Не сон ли я вижу? Но нет, это была она, моя Богиня Охоты.
– Темное небо всегда освещалось для меня светом твоих глаз, – ответил я, – солнечные лучи были твоими руками. Они убаюкивали меня перед сном, пробуждали по утрам. Цветок Прерий уже давно вошла в сердце Белой Пумы, навсегда изгнав из него печаль и грусть.
– Твои слова – это журчание ручейка, бегущего по камешкам, – ответила девушка, – глаза мои видят счастье, а радость объяла мое сердце.
– Как путник, который, страдая от жажды, увидев воду, боится – не ошиблись ли его глаза, так и я боюсь – не чудесное ли это видение… Цветок Прерий дотронулась до сердца, в котором живет великое чувство – белые называют его любовью…
– Хо! – прервала меня девушка. – Мой брат должен глубже заглянуть в свое сердце, и, если он вправду найдет в нем это чувство, пусть пойдет после первого полнолуния к моему отцу и скажет: «Цветок Прерий хочет, чтобы вигвам Белой Пумы стал ее вигвамом».
Не проронив больше ни слова, даже не взглянув на меня, девушка вышла из типи…
Старый вождь выждал паузу. Возможно, она нужна ему была, чтобы внимательнее всмотреться в расщелины своей памяти, а может, просто чтобы собраться с силами. Впрочем, нет. Если в предыдущие вечера он к концу рассказа и выглядел утомленным, то сегодня был как-то по-особенному бодр. Трудно сказать, что именно было тому причиной? Сознание ли того, что жизнь его подходит к своему закату и он, готовясь встретить его как мужчина и воин, не хочет показать слабости? А может, это воспоминания, подогревая своим теплом, укрепляют его угасающую душу?..
– После разгрома Длинных Ножей на реке Смелой Выдры, – продолжал Сагамор, – чироки перебрались ближе к Миссисипи. Территория эта еще совсем не знала белого человека. Только временами появлялся здесь то одинокий охотник, то торговец мехами. Но и они старались как можно скорей оставить эти места, боясь как огня встречи с нашими воинами и воинами племени Поу-Поу,[28] живущими на противоположном берегу реки. Мы жили с этим племенем в дружбе, которая еще больше укрепилась после того, как однажды спасли их охотников от белых из-за Миссисипи. Между нашими племенами хоть и было заключено братство, но каждое из племен продолжало жить своей жизнью. И часто мы, переходя реку, бывали друг у друга в гостях.
Однажды, перейдя реку, которая была как бы границей между нашими землями, Черная Туча приказал разбить лагерь. К исходу дня, когда запылали костры и старейшины с воинами собрались на Площадь Совета, вперед вышел Черная Туча в сопровождении Вискиски племени Поу-Поу по имени Седой Ворон и нескольких Сахемов – вождей родов.
По всему было видно, что готовится какое-то важное торжество. Но вот Седой Ворон поднял руку, и с его уст полилась песня – приветствие народу чироков.
При последних словах песни Седой Ворон подошел к костру и бросил в него щепоть порошка из копыта бизона и горсть медвежьей шерсти, чтобы племя никогда не знало голода Раздался звук трещоток, тихий и нежный, как если бы это сыпался песок у склона горы.
Черная Туча поднял руку.
– Сыны мои, – начал он неторопливо, – глаза мои видели много зим, много весен. Был и я молодым, как многие из вас. Тогда мне не было известно, что существуют бледнолицые, которые ненавидят нас Но пришло время, и мои глаза увидели их. Я сражался с ними, и мои руки не знали усталости. Но белых прибывало все больше. Их стало столько, сколько песку на берегу этой реки Их каменные типи вырастали там, где были могилы наших отцов… Теперь я уже стар, глаза мои застилает мгла, и они плохо стали видеть врага. Солнце моей жизни спускается все ниже Думаю, что я не дождусь уже нового снега и душа моя улетит осенним ветром, чтобы на небе Севера танцевать Танец Умерших.
Вы знаете, сыны мои, что темная мгла заслонила солнце и скрыла светлую дорогу, по которой некогда шел наш народ. Но Добрый Дух, продолжая покровительствовать нам, послал к нашим племенам доблестного мужа, которого я, ослепленный, хотел убить и который стал защитником нашего народа. Теперь он поведет вас по новой дороге жизни.
Все посмотрели на меня.
– Когда я допустил тебя к посвящению, – Черная Туча посмотрел мне прямо в глаза, – и когда ты получил имя, ты стал одним из нас. Помни об этом, сын мой. Ты хорошо знаешь белых, знаешь наш народ, и тебе легче будет, чем было мне. Я отдаю власть в твои руки.
Черная Туча подошел ко мне, положил ладони на мои плечи. Потом снял с головы свой великолепный, спадающий до земли султан и надел его мне на голову.
Раздались продолжительные крики радости и восторга, зазвучали барабаны. Чироки приветствовали меня как своего вождя. Черная Туча поднял руку. Крики и барабаны умолкли.
– Цветок Прерий говорила мне о твоих намерениях. После перехода Отца Вод устроим свадебное торжество. Хау!
В эту ночь никто в лагере не спал. Я сидел на черном мустанге в парадном наряде Верховного Вождя, а вокруг меня воины, окрашенные в цвета племени, исполняли танец победы и радости. И конечно, больше всех радовался за меня мой духовный брат Крученый Волос.
Когда солнце, выглянув наполовину, осветило землю, я поднял оперенное копье в знак того, что с восходящим днем новый вождь берет слово. Танцы замерли, барабаны умолкли. Вся деревня вместе с женщинами, детьми и старцами встала передо мной.
Я начал говорить:
– Мужи племени чироков. Белая Пума стал вашим братом, чтобы помешать уничтожению вашего племени. Мое сердце – это ваше сердце. Мои душа и тело – ваши душа и тело. Я стремлюсь к тому, чтобы народ, который меня приютил, не знал голода, страха перед белыми, не погибал от численно превосходящего его врага. Мы пойдем в далекие прерии и леса, куда не достигнет рука бледнолицых. Мои братья должны верить мне так же, как я верю им.
– Хо! – отозвалась толпа.
– Скоро, очень скоро сюда, на Миссисипи, придет много белых. Они хотят или уничтожить нас, или поместить в свои резервации, как это сделали на востоке с народами абнаков, могавков, онеидов и пеннакооков. Обманутые обещаниями люди терпят в резервациях голод, умирают от страшных болезней, полученных ими от белых. По первому своему желанию белые, развлекаясь, заставляют их петь и танцевать. Так же как радует их зрелище запертых в клетки зверей, потешаются они над людьми, загнанными в неволю. Лишив индейцев свободы, они заставляют их верить в бога белых, которого индейцы никогда не знали и не хотят знать. Они не позволяют людям разных племен встречаться друг с другом потому, что страшатся пальцев, собранных в кулак. Постоянные гости в резервации – голод и болезни, а избавление – смерть. Теперь пусть мои братья решат: тяжелая дорога, куда я поведу их, или в недалеком будущем – неволя?
– Уходим! Уходим! – раздались крики. – Не хотим смотреть на смерть наших отцов и детей!
– Мы пойдем далеко от белых, где будем жить по своим обычаям, где сохраним свои традиции. Дорога эта дальняя. Мы будем проходить места, занятые другими племенами. Но не зло, а мир и дружба должны быть в наших сердцах. Знаю, чироки горды. Но покорность, с которой вы вступите на их земли, не должна вызывать досады, потому что идти она должна не от страха, а от доблести. А о ней говорят шрамы на ваших телах. Поход мы должны начать завтра, вместе с новым солнцем. Хау!
Вперед выступил Длинная Коса, старик, белый, как ствол березы. Его поддерживали два молодых чирока.
– Говорю от имени народа. Пойдем за тобой, Белая Пума. Ты хочешь добра нашему народу. Глаза твои видят далеко, а сердце у тебя мужественное. Хау!
