С особенной тщательностью Бог описывает Свое грозное творение - левиафана:
Крепкие щиты его - великолепие;они скреплены как бы твердой печатью;Один к другому прикасается близко,так что и воздух не проходит между ними;Один с другим лежат плотно, сцепилисьи не раздвигаются.От его чихания показывается свет;глаза у него, как ресницы зари; <...>На шее его обитает сила,и перед ним бежит ужас <...>Он кипятит пучину, как котел,и море претворяет в кипящую мазь;Оставляет за собою светящуюся стезю;бездна кажется сединою <...>На все высокое смотрит смело;он царь над всеми сынами гордости.
(Иов 41, 7-26)
В Исходе Бог руководит сооружением ковчега и дает Моисею подробные инструкции о художественной стороне работы:
И сделай из золота двух херувимов: чеканной работы сделай их на обоих концах крышки; сделай одного херувима с одного края, а другого херувима с другого края; выдавшимися из крышки сделайте херувимов на обоих краях ее; и будут херувимы с распростертыми вверх крыльями, покрывая крыльями своими крышку, а лицами своими будут друг к другу: к крышке будут лица херувимов
(Исх. 25, 18-20).
Возвещая гибель Тира за грехи его, Господь повелевает пророку Иезекиилю "поднять плач о Тире", о великолепии его культуры:
Тир! ты говоришь: "я совершенство красоты!"Пределы твои в сердце морей; строители твоиусовершили красоту твою:Из Сенирских кипарисов устроили все помостытвои; брали с Ливана кедр, чтобы сделатьна тебе мачты;Из дубов Васанских делали весла твои; скамьи твоиделали из букового дерева, с оправоюиз слоновой кости с островов Киттимских;Узорчатые полотна из Египта употреблялись напаруса твои и служили флагом; голубогои пурпурового цвета ткани с островов Елисыбыли покрывалом твоим.
(Иез. 27, 3-7)
Художественные аргументы в устах Господних чрезвычайно сильны: это птицы небесные, которые ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их, это полевые лилии, которые ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них (Мф. 6, 26, 28-29).
Но прежде всего - это Сам Христос. Тот, Который трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит (Мф. 12, 20). Тот, Который как овца, веден был... на заклание и, как агнец, пред стригущим его безгласен (Деян. 8, 32). Тот, Который явил на Фаворе Свет Своего Преображения: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет (Мф. 17, 2).
Тот, Который Сам есть Любовь, и никто - ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем (Рим. 8, 38-39).
Да и человека Он сотворил из праха земного как некое художественное произведение: вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою (Быт. 2, 7). Святитель Григорий Палама пишет, что человек был сотворен так, "чтобы только телом принадлежать этому чувственному миру, а душу иметь премирную, которая через особое и необъяснимое вдуновение от Самого Бога стала чем-то великим и чудесным, над всем возвышающимся и все созерцающим, всем руководящим и познающим Бога и лучше всего свидетельствующим, что она есть произведение превосходного величия Художника" [131] .
Праведный Иов Многострадальный так описывает художественное мановение своего Творца:
Твои руки трудились надо мною и образовали всего меня кругом <...>Вспомни, что Ты, как глину, обделал меня <...>Не Ты ли вылил меня, как молоко, и, как творог, сгустил меня,Кожею и плотью одел меня, костями и жилами скрепил меня,Жизнь и милость даровал мне, и попечение Твое хранило дух мой?
(Иов 10, 8-12).
Святитель Григорий Палама учит о том, что человек отображает и Божественное бытие. Если всмотреться в человека, то увидим в нем Бога. В чине Крещения об этом говорится так:
"Ты бо... от не сущих во еже быти приведый всяческая, твоею державою содержиши тварь, и Твоим Промыслом строиши мир: ты от четырьми стихий тварь сочинивый, четырьми времены круг лета венчал еси..."
"Владыко Господи Боже наш, иже Образом Твоим почтивый человека, от души словесныя и тела благолепнаго устроивый его, яко да тело служит словесной души: главу убо на высочайших положивый, и в ней множайшия чувств водрузивый, незапинающие друг другу... и вся уды его потребно насадивый, да всеми благодарит Тя Изряднохудожника..."
Литургическое богословие оплакивает человека в чине погребения такими словами: "Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду... по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имущую вида". Но и сама материя, по слову псевдо-Дионисия Ареопагита, "получив бытие от Истинной Красоты, сохраняет через все свое материальное устроение некие следы духовного благообразия, через посредство ее можно подняться до нематериальных прообразов мира". Преподобный Симеон Новый Богослов (XI в.) свидетельствует, что внутри тварей "остался тот невещественный свет, непричастный ничего из этого мира" [132] .
Поэтому в человеке пребывает, по словам святителя Василия Великого (IV в.), "вожделение Красоты", потребность соединения и причастия ей, чаянье преображения, стремление к святости: "Люди по природе желают прекрасного, в собственном же смысле прекрасно... благое, а благо - Бог" [133] . Творческое делание человека состоит в том, чтобы дать этим высшим вожделениям и потребностям насытиться, стремлениям осуществиться, то есть по своей свободной воле предать всего себя в волю Божью и воплотить Божественный замысел о себе самом.
Противоречит ли смирение творчеству?
Седьмой Вселенский Собор (787 г.), принявший догмат иконопочитания, засвидетельствовал о той высоте догматической важности, на которую может быть возведено человеческое творчество и культура.
Смысл его сводится к двум положениям:
Обожение человека подразумевает и безусловную ценность его деятельности, и деятельности художественной по преимуществу (недаром святые отцы называли искусство молитвенного "умного делания" художеством, а исихастов - "художниками умного делания").Безусловная ценность культуры и искусства предопределена идеей "воплощения, воплощаемости и воплощенности Абсолютного Смысла Бытия" [134] .
Непреложность богословских положений христианства о безусловной ценности человеческого творчества и культуры с новой силой ставит вопрос о смирении и послушании человека-творца, вопрос, который тем не менее сделался камнем преткновения как для мыслителей новой религиозной мысли, так и для обывателей, пытающихся судить о творческом процессе извне.
Начнем с того, что сама свободная воля не есть плод нашего свободного выбора: мы не давали согласия или несогласия на приятие этого тяжкого и блаженного дара. Мы получили его как данность и приняли как послушание. То же относится и к дару творчества. Мы вольны закопать свой талант, но нам не дана власть освободиться от него. На такого же рода послушание мы обречены в причастии к падшей Адамовой природе, в наследовании генетических особенностей наших предков, в приятии того временного, географического и социального положения, в котором мы оказываемся по своему рождению. Мы не вольны в выборе замысла Творца о нашей душе, в путях Промысла о нашей жизни. Таким образом человек, коль скоро он не есть некое обособленное самодостаточное существо, так или иначе существует в системе этих "послушаний".
Это, однако, вовсе не противоречит его свободной воле. Ибо Адам и Ева были свободны не слушать лукавого райского змея, но внимать лишь словам своего Господа. Тем не менее Ева поначалу прислушалась к речам соблазнителя, а потом приняла их на веру и послушалась их. Можно сказать, что змей прельстил нашу праматерь идеей автономной красоты и добра. И она искренне сочла ее за истину, усомнившись в своем Творце. Но и Адам, поставленный над ней Создателем, принял без тени сомнения (послушно) ее свидетельство, несмотря на то, что оно противоречило Божьему запрету.
