в испорченный телефон.
— Эм-м-м… — Он озадаченно морщит лоб и тянется к карману, но я останавливаю его на полпути.
— Это ты устроил так, чтобы Завольского «приняли» в аэропорту? — Стараюсь внимательно следить за его лицом, надеясь, что в отличие от Шутова, Вадим не настолько хорошо владеет тонким искусством превращать свое лицо в застывшую маску.
— Скажем так — ситуация, в которой все это развернулось, требовала именно такого решения.
— Ясно. — Авдеев же не Наратов — он не будет распускать перья, чтобы впечатлить девушку. Он в принципе не собирался выкатывать грудь колесом и требовать благодарственные поклоны. — Спасибо, что даешь мне… фору, чтобы подготовиться к встрече.
— Я как раз об этом хотел поговорить, Валерия.
Меня до сих пор продолжает резать то, как официально Авдеев произносит мое имя, но это все равно лучше, чем если бы он продолжал называть меня Лори. Особенно теперь, когда вернулся Шутов. Это какая-то дурацкая защита, но мне так проще, когда с одним я Валерия, а с другим — просто Лори.
— Ты передала мне документы, помнишь?
После коротких уточняющих вопросов, понимаю, что речь идет о тех сканах, которые я получила от Оксаны, жены Угорича. Меня немного грызет, что за всеми этими событиями я как-то совершенно выпустила ее из виду, но я держу в уме, что в тот наш разговор была достаточно убедительной, когда расписывала ей перспективы ее возможных глупых и импульсивных поступков. С тех пор Оксана не выходила на связь и никак не давала о себе знать. Возможно, паника из-за того, что их связь с Саниным вот-вот станет известна ее мужу от жены Санина, оказалась преждевременной? Или Санин оказался нормальным мужиком и уладил вопрос малой кровью?
А еще вспоминаю, что еще очень странного было в тех документах.
«IT-Олимп».
Холдинг Данте.
Я непроизвольно роняю взгляд на кольцо на безымянном пальце, фиксируя эту мысль «под замок». Обязательно спрошу Шутова, почему в грязных делах моего «любимого братца» торчат его уши.
— С документами что-то не так? — Или Вадим тоже наткнулся на связи с Шутовым?
— Там есть одна зацепка. — Раз Вадим не спешит ее озвучивать, это не то, чтобы хорошая новость. — Угорич вел дела с твоим отцом, Валерия.
— Конечно, он же его сын.
— Та схема с застройками и распилом государственных дотаций…
— Мой отец не имеет к этому отношения, — перебиваю его очень прозрачный намек. — Я уверена, что всему этому есть какое-то объяснение. Если бы речь шла о твоем отце, Авдеев, ты вряд ли бы точно так же торопился с выводами, так что перестань смотреть на меня с осуждением.
— И в мыслях не было, Валерия.
Бургер, который я еще минуту назад с таким аппетитом уплетала за обе щеки, вдруг становится на вкус как оберточная бумага. Нужно приложить усилия и выпить весь свой травяной чай (тоже ставший противным), чтобы протолкнуть в горло кусок, который уже нет сил прожевать.
— Мой отец сгорел у меня на глазах, — вдруг говорит Вадим. Каким-то совершенно правильным тоном, в котором как на аптекарских весах с точностью до миллиграмма отмеряно холода и интонации. — Ничего такого, просто в нашу машину влетел какой-то придурок на мотоцикле, у него там что-то загорелось, огонь перекинулся на нашу машину, а у отца заел ремень безопасности. Как это принято сейчас говорить? Тотально не повезло. Дело было ночью, за городом. Та даже людей не было, чтобы нам помочь. Я пытался его вытащить. Но не успел. Потом, когда уже приехали пожарники и врачи, мне позвонила мама, сказала, что у нее на душе не спокойно, хотела узнать, как мы добираемся и почему так долго. У нее уже был один инфаркт.
Мне хочется попросить его не продолжать, но я молча продолжаю слушать дальше.
— В общем, как ты понимаешь, я не сказал ей правду. На ходу придумал сказку, что по дороге отца вызвонили с работы, он пересел в попутку и возвращается на стройку. Ну а про себя рассказал правду, как было. Без деталей. Я неделю врал своей матери, Валерия. Неделю отвечал на ее звонки, придумывал новые отговорки, почему отец не берет трубку. Даже телевизор дома ей сломал, чтобы вдруг не увидела в новостях. А потом мне звонят из больницы и говорят, что маме стало плохо, она в тяжелом состоянии. Я еле успел приехать. Последнее, что я услышал от своей матери: «Ты дал ему умереть, я тебя ненавижу». Как потом выяснилось — добрые соседи поспешили «обрадовать» сердечницу новостью о том, что ее муж сгорел заживо.
— Мне… очень жаль. — Я сглатываю, чувствуя себя так, будто сама приложила руку к тем событиям. — Она не могла говорить это всерьез, ты же знаешь.
— Знаю. — Кивает все так же сдержанно, как будто только что пересказал чужую историю, которая никак не может задевать лично его. — Если ты думаешь, что мне приятно говорить тебе, что твой отец был точно таким же корыстным ублюдком, как и те, против кого ты воюешь, то нет — ты сильно заблуждаешься на мой счет. Впрочем, — тут он еле заметно улыбается, — как и всегда.
Я понимаю, что это укор, но даже его Вадим произносит без злости и пафоса. Там даже обиды нет, просто констатация факта: небо голубое, травка зеленая, а я ты с первого дня нашего знакомства и каждую нашу встречу принимала меня за кого-то другого.
— Я в курсе, что большие деньги не падают на голову кристально честным и благородным людям. — Хотела бы я уметь сохранять такой же бесстрастный тон, говоря о тех, кого люблю, но для меня эта способность так и осталась заблокированной, хотя Данте очень старался научить меня думать о прошлом как о старом кино. — Все мы в этом мире бессовестные твари, Авдеев, даже мы с тобой. Но мой отец не был таким чудовищем, которым его сделала эта троица. И все те вещи, которые ты так упорно суешь мне под нос как говно на лопате, могут быть тоже частью их плана.
Мне приходится замолчать, чтобы дать официантке сделать свою работу, но за тех пару минут, которые она крутится рядом с нами, боль от слов Вадима немного утихает. Так что, когда мы снова остаемся одни, мне уже не хочется ломать копья на эту тему.
— Я говорю это не для того, чтобы ты… — Он вздыхает. Он кажется слегка раздраженным, но не на меня. — Пока еще не поздно и можно отыграть назад — оставь эту затею. Вот что я пытаюсь сказать.
— Исключено, — отвечаю сразу,
