За одним из поворотов, в самом дальнем конце этого прекрасного сада, среди живописно расположенных скал, открылся великолепный небольшой водопад. Шум падающей воды приятно ласкал слух. Потом снова пошли большие и маленькие бассейны разной формы с фонтанами и без, со ступенями, оградами, спусками и беседками.
Уже к вечеру переполненные впечатлениями Григорий, Дарья и Дангу разместились в караван-сарае Кальяни на окраине Шринагара. Заботливый Нанди старался изо всех сил угодить почетным гостям. Особенно его влекло к Дангу. Еще в лавке Парвеза Нанди начал с ним разговаривать. За то короткое время, что Дангу находился среди ми, он уже успел немного освоить разговорный урду. В этом сказались его врожденные способности.
Постоянное восхищение Нанди вызывала физическая мощь Дангу. Слуга даже попросил разрешения потрогать его могучие бицепсы. Сам Нанди был худеньким, тщедушным, низкорослым — едва доходил до груди Дангу. Особенную гордость Нанди испытывал от того, что находился рядом с живым раджей, пусть даже и фаренги, и разговаривал с ним.
После хорошего ужина, за которым гостям прислуживали Нанди и сам хозяин караван-сарая, россияне начали готовиться ко сну. Нанди сказал, что придет утром, и удалился.
Григорий старательно, по-солдатски, готовил себе постель, поправляя кошму и покрывало на топчане, проверил еще раз все свои вещи; аккуратно развернул и осмотрел бриллианты, монеты, завернул их в один узелок, потом в другой и засунул в кожаном мешочке на самое дно котомки, проверил, на месте ли книги, иголки и нитки, которыми обзавелся в Сонамарге; вот завернутый в тонкий цветной платок пистолет и все, что к нему полагается; вот складной нож, немного изюма и кусок сухой лепешки… Григорий вздохнул, завязал котомку и положил себе в изголовье, приговаривая:
— Да, Никитка! Управитель в каждой стране хочет жить покрасивее да получше. Ну да ладно, давай спать! Охо-хо, батюшки-светы!
Дангу заворочался на своем топчане, устраиваясь поудобнее. Было совсем непривычно лежать в душном, закрытом помещении на жестком лежаке. Он снова и снова перебирал в памяти все увиденное сегодня — базар, каналы, прекрасный сад, озеро. Потом стал думать о Дарье — как она там за стенкой, спит ли уже, о чем думает. Он успел уже к ней привыкнуть. Потом мысли его переключились на родителей. Он пытался вообразить, какие они, как выглядели, но тут нахлынули воспоминания о Лхобе, Вангди, о родной пещере. Образы стали путаться, картины переплетаться, затуманиваться, и он заснул.
Проснулся он под утро, когда только начало светать. Виной раннему пробуждению был свежий ветерок, который свободно проникал из-за почему-то отдернутой циновки.
Дангу повернул голову, чтобы посмотреть, на месте ли Григорий, и весь напрягся. Сон мгновенно слетел с него. Топчан был пуст. Подождав несколько минут, Дангу тихо встал, выскочил во двор, осторожно обошел его, разглядывая людей, спящих на топчанах. Потом вышел на улицу. Снова вернулся. Григория нигде не было. Подождав еще несколько минут, он поднял циновку в комнате Дарьи, вошел и начал осторожно ее будить. Она заворочалась, потом привстала, увидела Дангу и сонно забормотала:
— Что? Рано еще вставать-то…
Дангу, глядя ей в глаза, четко произнес:
— Нет Григо!
ЛИЦОМ К ЛИЦУ
Григорий проснулся перед самым началом рассвета, когда небо на востоке над грядой гор еще не начало розоветь и звезды не погасли. Было очень тихо. Ночную тишину лишь изредка нарушали отдаленные звуки трещоток — каракари да выкрики сторожей: «Хабрдар! Хабрдар!»
Григорий зашевелился, забормотал:
— Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе… Царь небесный, утешитель, Дух истины, вездесущий и все наполняющий, сокровище благ и податель жизни, приди и поселись… — Он закашлялся, потом встал, перекрестился, нащупал халат, надел его и тихонько вышел, чтобы не разбудить Дангу. Тот спал богатырским сном, хотя обычно реагировал на малейшие шорохи и звуки, видимо, обилие вчерашних впечатлений его утомило.
Григорий неторопливо пересек двор караван-сарая, осторожно обойдя нескольких людей, которые спали на циновках, брошенных прямо на землю, завернувшись с головой в белые покрывала, завернул за угол дувала к отхожему месту. Внезапно кто-то рванул ему руки назад, лихорадочно скручивая их веревкой. От неожиданности Григорий потерял равновесие и повалился на бок. В следующее мгновение во рту у него оказался кляп. Чьи-то руки набросили на голову мешок. Наступил полный мрак. Потом Григорий почувствовал, как его подняли, перетащили через дувал, взвалили на лошадь и привязали к ней. Похитители изредка обменивались шепотом репликами, но понять ничего было невозможно. Григорий услышал приглушенный звон сбруи, лошадь пошла. Тренированное кавалерийское ухо безошибочно определило, что в сопровождении едут четыре всадника. Один время от времени удалялся, потом возвращался к группе. «Видать, дорогу разведывают, диаволы», — подумал Григорий.
Прошло довольно много времени. Лошади прибавили ходу, подгоняемые всадниками, которые теперь громко разговаривали на незнакомом россиянину языке, смеясь и перебивая друг друга.
От неудобного положения у лежащего поперек лошади Григория кровь прилила к голове. Связанные руки ломило, кляп раздирал рот… Лошади зацокали по камням. Послышалась громкая команда, и все остановились. Григория отвязали, грубо дергая за веревку, и он неуклюже свалился на каменные плиты. Сдернули с головы мешок, и яркий утренний свет ударил ему в глаза. Он обалдело заморгал, замотал головой, замычал — свело скулы. Вокруг стояла толпа пестро одетых разбойников.
Они захохотали. Один из них наклонился к Григорию и, чикнув ножом, разрезал завязки кляпа, потом освободил рот.
— Встань, кафир! — крикнул он и легонько пнул Семенова.
Григорий приподнялся на колени, потом, шатаясь, с трудом выпрямился во весь рост и осмотрелся.
Он находился на широком прямоугольном дворе, вымощенном большими черными каменными плитами. Двор был окружен со всех сторон полуразрушенными стенами с аркадами и колоннами. В глубине Григорий заметил высокую фигуру застывшего в танце идола с четырьмя руками.
— Господи прости!
В углах дворовой колоннады стояли ажурные беседки из белого камня, арки венчались ступенчатыми башенками.
— Никак дворец, что ль, какой? — сам себе сказал Григорий.
Еще он успел заметить справа широкую каменную лестницу, которая, как ему показалось, вела ко входу в высокую башню, сужавшуюся кверху, сплошь украшенную фигурами и украшениями. «Ни дать ни взять разверстая пасть чудища-юдища, — подумал он. — А ступени яко челюсти».
