богам, то что нужно Герцогу в ней? Значит, он хочет захватить то, что не сможет использовать? Я не понимаю.
Привратник помрачнел:
— Если бы так! Я говорил не о её использовании, а о уничтожении или полном контроле. Использовать же её несложно. Но об этом нельзя говорить в этом мире, Высокородная! Он не готов к такому знанию.
Этли кивнула:
— Да, наверно, ты прав. Я тут подумала: а что, если кочевники Черной Пустыни узнают о намечающемся походе и о его цели? Неужели они будут сидеть и ждать отрядов Герцога?
— Ты хочешь сказать — если Белый Барон предупредит их? — живо переспросил Привратник, — Но тогда твой человек, знающий демона в лицо, окажется все равно что в котле с кипятком. А там, как известно, трудно сыскать прохладу. Ты хочешь увести его с Юга? Но ни ты ли сама проделала кое-что, чтобы сместить появление демона именно туда, в сравнительно безлюдные и безопасные горы?
Этли пожала плечами:
— Конечно, я предупрежу его, но не стану уводить. Пусть он спрячется и пересидит их набег в какой-нибудь горной деревушке неподалеку от предсказанного места. Пошлю ему денег, чтобы он не попался на воровстве и не загремел на плаху раньше времени.
Привратник с сомнением покрутил головой:
— Не очень нравится мне все это. Но лучшего выхода нет, может быть суматоха опережающего удара кочевников окажется на руку нам. А поскольку человек — твой, то и решать тебе, Высокородная.
Изображение медленно померкло. Женщина рядом с Привратником сонно пробормотала:
— Ох никак я не привыкну к этим вашим разговорам по ночам.
Колдун ухмыльнулся, хозяйски огладил ее круглое плечо:
— Спи, тебе это не нужно. Ведь ты — жрица Озера, и у тебя нет постоянного мужчины. Просто не может быть. Спи.
17. Этли-4
Этли снова смотрела в кристалл. Она видела как человек Белого Барона передал одноглазому вору деньги, она знала, что появление демона состоится в середине весны. Ее человек при демоне имел достаточно времени, чтобы набраться сил и подготовить все надлежащим образом. Она наслаждалась своим новым положением тайной вершительницы хоть бы и немногих судеб, но от этих судеб зависели все остальные в этом маленьком мире.
Кривой поселился неподалеку от городка Ланцен, на одном из постоялых дворов, пояснив хозяину, что он ожидает товарища, заехавшего к родственнику, с которым у него, Кривого, взаимная неприязнь. Он сытно ел, вдоволь спал, добротно оделся, не выбрасывая, однако, свои заслуженные лохмотья — им еще предстояло сыграть в плане Высокородной Этли свою особую роль. Двум встречным товарищам по воровскому Братству он объяснил, что нанят знатной дамой выкрасть любовные записки у некого кавалера, и ожидает ее распоряжения заняться делом, и каждому любопытному он рассказывал немного другую историю. Вовсе не потому, что ему требовалось всех запутать, просто хотелось сделать историю во-первых, позанятнее, а во-вторых, правдоподобнее.
Так он и проводил время, пока в огне светильника не возникла Этли. Она посмотрела на отъевшееся лицо Кривого:
— Пора прятаться. Послезавтра племена Черной Пустыни дойдут до твоего городка. Иди к известному тебе месту. Демон объявится на этой неделе. Смотри же — не упусти его!
И исчезла. Кривой печально вздохнул. Месяц, казалось, пролетел как миг. Сытая, спокойная жизнь на деньги Высокородной Этли кончилась, настало снова время холода, поисков куска хлеба, опасности… И то, что уходить предстояло только завтра, ничуть не обрадовало вора. Он пощупал заметно похудевший кошель и спустился вниз, в таверну, чтобы еще раз наесться впрок. Когда еще потом снова придется попробовать такого мяса и таких тающих на языке крестьянских колбас с белым соусом! Если вообще придется.
18. Демон
Непонятное помрачение кончилось, оставив мерзкий медный вкус во рту и слабость во всем теле. Демон открыл глаза. Густая каша звездного неба центральной части звездного скопления бросилась в глаза как что-то неподходящее для неба. Он понял, что оказался в неродном мире. Холод донимал уже ощутимо, пробиваясь сквозь лоскуты изодранной одежонки. Он лежал в густой траве недалеко от костерка, лениво мерцающего крохотным пламенем ярко-красного цвета. В голове шевельнулся обрывок мысли, что такое пламя говорит о изобилии какого-то элемента, но название так и не вспомнилось. Он не беспокоился о том, кем был разведен огонь.
Смутное воспоминание о тормошении каким-то человечком вызвало слабую ухмылку. Демон огляделся в поисках еды, не заметил ничего подходящего и снова прилег, глядя на протянутые к свету и теплу костерка ближние ветки. Высокие, сейчас иссиня — черные деревья томбу. Не удивлялся и не боялся внезапного осознания себя в незнакомом ему месте. Остро чувствовал, что оно чужое. То есть, что ему чуждо и это место, и эти деревья, и этот огонек костра. Ему казалось, что он — и все вокруг словно бы разделены неощутимой, прозрачной, но вполне различимой, реальной стеной. И знания об этом, чужом мире тоже не казались чем-то странным.
Когда-то он мог не ступая на почву планет собирать информацию и настраиваться так, что даже ученые развитых обществ не заметили бы отличий от аборигена. Снова сосущий провал памяти. Это стало беспокоить. Не беспомощность — он знал, что может за себя постоять, но именно дыры в памяти. Попробовал припомнить что-то о собственном недавнем прошлом, мелькнули обрывки каких — то картинок — и все. И тут он обнаружил, что не знает своего имени! Вдобавок разболелась голова. Он снова прилег и лениво перебрал все свое имущество, надеясь, что хоть что-то натолкнет на след: короткий клиновидный кинжал из синеватого металла, острый как бритва и не имеющий привычного перекрестья «усов», с белой резной костяной ручкой. С надеждой изучил рукоять — из ее простого орнамента, правильного и простого переплетения линий, ничего не удалось извлечь. Ножны отсутствовали, хотя в рукоятке была кнопка-защелка. Кроме этого кинжала обнаружил только непривычной формы огниво с кремнем — и все, поймал себя на злой усмешке.
Демон знал, что ранее был не одинок, и уверен, что союзники не оставят в беде. Точных воспоминаний не разыскалось, просто спокойное сознание «не впервой». Все происходящее уже было. Когда-то очень давно, вот так же беспомощно лежа под другими, но тоже чужими небесами, с оскверненным чужим контролем мозгом, вышвырнутый из своего мира как мешок с мусором чьей-то недоброй волей… Смутно он сознавал — тогда он был намного слабее. Да, это было! Он ощутил горячую волну горечи, перешедшей в злобу. Они тогда торжествовали, как, верно, торжествуют и сейчас. Мысль превратила злобу в ледяное бешенство.
