Читаем без скачивания Оле, тореро! - Шарль Эксбрайя

В Малаге Луис выступил превосходно. Ни один другой матадор не знал столь невероятных взлетов и падений. Впрочем, такая неровность лишь способствовала его успеху, поскольку никто из афисьонадо не мог предугадать, как выступит Валенсийский Чаровник, — хорош он будет или плох, освищут его или возгласят триумфатором. А непредвиденное всегда возбуждает особое любопытство, ну и, конечно, возрастает число пари.

Вернувшись из Малаги, Луис совершенно позабыл о недавних тревогах. После того как Валенсийский Чаровник заколол второго быка с мастерством, достойным величайших матадоров, завороженный его безупречной работой дон Фелипе шепнул мне:

— Ну как сказать подобному диэстро[37], что он должен оставить арену? И имеем ли мы на это право? Поглядите-ка на дона Амадео…

Импрессарио сиял. Не сомневаюсь, что, когда Луис во время одной из самых блестящих фаэн дразнил смерть, Рибальта подсчитывал, сколько тысяч песет принесет ему коррида. Если бы этому коммерсанту пришлось сейчас предложить прервать сезон выступлений его подопечного, без громких воплей, наверняка, не обошлось бы.

Местные газеты сравнивали Луиса с Хуаном Бельмонте, по-прежнему остававшимся одним из божеств тавромахии, и уж конечно, престиж моего друга ничуть не пострадал от такого сравнения. Лишь я один не поддался всеобщему веселью, охватившему, кажется, даже Консепсьон. Я никак не мог отделаться от мысли, что в следующее воскресенье нам предстоит выступать в Линаресе. В Линаресе, где погиб Пакито…

В первые два дня по возвращении в Альсиру воодушевление Луиса казалось неиссякаемым. Опьяненный разнообразными проектами и планами, он стал даже подумывать о зимней кампании в Мексике, уже совсем забыв о Пакито. Столь полная беззаботность свидетельствовала лишь о непробиваемом эгоизме. Пока он заливался соловьем, мы с Консепсьон обменялись взглядом и сразу поняли друг друга. Если Луис вознамерится ехать в Мексику, придется ему путешествовать без нас. Впрочем, я надеялся, что сумею урезонить друга.

Дон Амадео появился в середине недели. Лицо его сияло величайшим торжеством, поскольку наш импрессарио только что подписал роскошный контракт на корриду Сан-Мигель в Севилье. Марвина, который привез его на своей машине и собирался в тот же вечер увезти обратно в Мадрид, встретили как старого друга. По правде говоря, мы уже привыкли к постоянному присутствию детектива и воспринимали его почти как члена куадрильи. Пока Луис с Рибальтой обсуждали деловые вопросы, а Консепсьон готовила прохладительные напитки, мы с доном Фелипе вышли прогуляться.

— Надеюсь, мое присутствие не очень раздражает вас, дон Эстебан? — спросил детектив, когда мы отошли достаточно далеко от дома.

— Я рад вам, дон Фелипе.

— Спасибо… так вы простили мне несправедливые подозрения?

— На вашем месте я, наверное, действовал бы так же.

— Глубоко ценю ваше понимание. Если я приехал сегодня, то лишь для того, чтобы как можно теснее общаться с вашим окружением и таким образом разгадать побуждения преступника. Видите ли, дон Эстебан, если бы мне удалось найти нечто общее между Гарсией, Алохой и Ламорильо, кроме того что все они занимались одним ремеслом, я, быть может, наконец-то ухватился бы за ниточку. Я наводил справки о прошлом всех троих. Ничего. Насколько мне известно, помимо работы, они никогда не сталкивались с одними и теми же людьми. Все трое принадлежали к разным слоям общества и в последние пять лет не встречались. Так почему убийца решил избрать именно их?

Я и сам в размышлениях об этом постоянно заходил в тупик, а потому не мог ответить ничего вразумительного. Марвин вздохнул.

— Это самое трудное дело за всю мою карьеру, дон Эстебан… Иногда мне кажется, что об этом следует сообщить в полицию, но я чувствую во всех этих преступлениях что-то очень странное. Тем не менее, сколько бы мы ни блуждали в потемках, я уверен, что в конце концов доберусь до истины.

— От всего сердца желаю вам удачи, дон Фелипе. И ради вас, и ради себя самого, и, главное, ради наших трех друзей.

Детектив протянул мне руку.

— Я хотел повторить вам все это, дон Эстебан, чтобы вы не думали, будто я отступился от задуманного.

— Подобная мысль никогда не пришла бы мне в голову, дон Фелипе.

Первое письмо пришло в четверг. Когда принесли почту, мы собирались садиться за стол. Луис извинился и взял пачку писем. Напустив на себя подчеркнуто пресыщенный вид (Вальдерес всегда устраивал представления, даже если других зрителей, кроме его жены и меня, поблизости не было), он принялся вскрывать конверты, содержавшие самые лестные предложения и похвалы. Вдруг у нас с Консепсьон возникло ощущение, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Листок бумаги вдруг задрожал в руке побледневшего Валенсийского Чаровника. Консепсьон первой бросилась к нему.

— Что там такое?

Луис молча протянул ей письмо — от волнения он не мог говорить. Консепсьон прочитала, тихонько вскрикнула и передала листок мне. Там было всего две строчки без подписи:

«Убийца всегда возвращается на место преступления. Вспомни о Пакито, трус!»

Мы остолбенели, не в состоянии произнести ни слова. Первым обрел хладнокровие Луис.

— Если бы я только знал, кто этот подонок! — крикнул он, грохнув кулаком по столу.

— Во всяком случае, — осторожно заметил я, — кто-то явно пытается выбить тебя из колеи перед корридой в Линаресе.

— Что ж, он останется при пиковом интересе!

— А может, ты все-таки откажешься выступать в следующее воскресенье? — спросила Консепсьон.

— И ты тоже считаешь меня трусом?

— Луис!

— Мой успех многим мешает спать, они просто подыхают от зависти и готовы пустить в ход любые средства, лишь бы заставить меня сдаться! Откажись я от выступления в Линаресе, они сочтут, что победили! Они будут торжествовать победу, а мне конец!

— Эстебан тоже противился твоему выступлению в Линаресе, — продолжала настаивать Консепсьон.

— Потому что Эстебан, как и ты, принимает меня за кисейную барышню!

Я возмутился.

— Как ты можешь, Луис? Если бы я не верил в тебя, твое мужество и талант, то меня бы здесь не было!

— Прости, Эстебанито… но, прошу вас, давайте больше не упоминать об этой истории. Бог с ними и с их подлыми махинациями. Сядем-ка лучше за стол — я умираю с голоду.

За столом Луис держался с особой веселостью, мы как могли старались поддерживать тон, хотя, не знаю, как Консепсьон, а мне это давалось с трудом, ибо я угадывал, что жизнерадостность тореро наигранна. Что бы ни говорил Луис, а враги нанесли чувствительный удар — Вальдереса снова начал охватывать страх.

После кофе я вышел погулять. Мне хотелось расслабиться, а главное, поразмыслить, откуда может исходить это неожиданное нападение… Кто еще вспоминает о Пакито? Только Консепсьон да время от времени я. И вдруг меня осенило. Это открытие обрушилось на меня так неожиданно, что я застыл на половине шага, а потом, не в силах справиться с волнением, опустился прямо на землю. Теперь я знал, что связывает трех погибших тореро — Гарсию, Алоху и Ламорильо, — я обнаружил то, что так безнадежно искал дон Фелипе. От куадрильи, стоявшей на арене в момент смерти Пакито, к началу этого сезона оставались в живых лишь Луис, Гарсия, Алоха и Ламорильо. Валенсийский Чаровник ошибся, его преследовала не зависть менее удачливого соперника, а месть.

Одновременно я понял, кто убийца и что мы с Луисом погибнем от той же руки, если я не сумею вовремя вмешаться.

Не вполне отдавая себе в этом отчет, я с самого начала смутно подозревал Консепсьон. Только она одна так любила Пакито, что до сих пор винила нас в его смерти и не прощала. Под внешним спокойствием Консепсьон таилось безумие, тем более опасное, что не выказывало никаких внешних признаков. Как она меня одурачила! От бешенства у меня потемнело в глазах, но я все же не мог избавиться от любви к этой женщине. Слишком давно родилась эта нежность и заполнила всю мою жизнь. Я знал, что не выдам Консепсьон полиции. Если понадобится, лучше убью ее собственными руками, чем стану смотреть, как ее поведут в тюрьму. И однако, я должен был спасти Луиса, а заодно позаботиться и о собственной безопасности. Но в глубине души, должен признаться, больше всего меня уязвляли даже не преступления Консепсьон, а та притворная ласка, которой она усыпляла мои подозрения. Я воспринимал это как жестокую насмешку… Но как быть? Если я выложу Консепсьон все начистоту, она станет отрицать, а я знал, что бессилен против ее очарования. В то же время, если я открою правду дону Фелипе, он будет беспощаден. Мои слабости и колебания ему неведомы. А может, попробовать скрыться от него вместе с Консепсьон?

В голове моей царил невообразимый сумбур, самые противоречивые мысли и соображения сталкивались, налетали друг на друга, сводя меня с ума. Думая о погибших друзьях, я содрогался от гнева, предстоящее выступление Луиса вселяло тревогу, граничащую с ужасом. И в то же время я трепетал за Консепсьон. Мне хотелось и избить ее, и заключить в объятия, и осыпать проклятиями, и высказать все нежные слова, так давно копившиеся в душе.