Читаем без скачивания Оле, тореро! - Шарль Эксбрайя

А потом самым обычным тоном Луис предложил:

— Ну а теперь, что если мы отправимся туда, Эстебан?

От гостиницы до арены я добирался в полуобморочном состоянии. И стряхнуть наваждение никак не удавалось. Казалось, все это какой-то кошмар. Луис долго, очень долго молился в часовне. Я не осмеливался присоединиться к нему, но следил, чтобы никто, кроме тореро, туда не входил. Мне ничего другого не оставалось, как продолжать играть роль сторожевого пса. Когда ко мне подошли Марвин и дон Амадео, я не мог скрыть от них своего смятения и рассказал о невероятной сцене, свидетелем которой только что был. Рибальта, думавший о прибыли, тут же начал жаловаться:

— Так, значит, он выступит плохо?

С каким удовольствием я плюнул бы ему в физиономию!

— Луис может даже умереть, дон Амадео!

— Итак, автор анонимных писем все-таки достиг своей цели… Дон Луис совершенно деморализован… — заметил более прозаически настроенный дон Фелипе.

— Каких писем? — спросил Рибальта.

— Потом объясню… Дон Эстебан, если вы считаете, что Вальдерес не в состоянии выступать, может, вы сумеете уговорить его отказаться от этой затеи?

— Попытаюсь…

В это время из часовни вышел Луис. Увидев моих собеседников, он улыбнулся. На мгновение я подумал было, что кризис миновал, но, увы, лицо моего друга все время подергивал нервный тик. Значит, надеяться не на что.

— Луис… по-моему, после двух таких тяжелых дней ты не в той форме, чтоб показаться в наилучшем свете…

— И что с того?

— Может, разумнее воздержаться?

— Осторожность граничит с трусостью, как отвага — с безумием.

Из зала доносился глухой шум толпы, смех и крики. Луис, кивнув в ту сторону, насмешливо бросил:

— Пойди расскажи об этом им! Я уверен, они весьма оценят твои рассуждения! — И, повернувшись к дону Амадео, матадор добавил: — Это правда, что физически я сегодня чувствую себя хуже, чем обычно, сеньор. Однако я достаточно владею собой, чтобы не опозорить вас. Положитесь на меня!

Участников корриды позвали строиться для пасео, и Луис повернулся к нам спиной. Во избежание всяких неприятных неожиданностей, я пошел провожать его и оставил лишь после того, как, предшествуемый альгвасилами, он вместе со своими товарищами прошел через главную дверь на арену.

Уже во время работы с бандерильями Луис был тяжеловат и неловок. Но толпа отреагировала не сразу. Загипнотизированные прежними подвигами Валенсийского Чаровника, зрители не могли поверить, что он выступает чудовищно плохо. Меж тем перед Луисом был далеко не грозный противник. Работа с плащом протекала в гробовом молчании. Наконец, после более чем посредственной вероники раздались первые свистки. Теперь уже Луис стал просто жалок. Ничто не напоминало блестящего матадора, сражавшегося на наших глазах в последние два месяца. Даже новильеро не выглядел бы беспомощнее. С комком в горле я наблюдал за постыдными судорогами сломленного страхом тореро и молил Небо только об одной милости: позволить Луису выйти живым из этой схватки, в которой гибла его слава и навсегда закрывалась дверь в будущее. Желая положить конец тягостному зрелищу, президент подал сигнал к последней части — закланию быка. Все же, по-моему, он слишком поторопился. Когда Луис подошел ко мне за мулетой и шпагой, у него было лицо безумца, погруженного в мир грез. Матадор не слышал ни одного моего совета, хотя я кричал, стараясь перекрыть вой беснующейся от ярости толпы. Луис нетвердым шагом двинулся к быку. И я так же верно, как если бы он уже лежал, распростертый на песке, знал, что сейчас мой друг умрет. Рискуя навлечь на себя месть осатаневших от разочарования мужчин и женщин, я хотел перепрыгнуть через барьер, но Марвин буквально сгреб меня в охапку.

— Вы что, рехнулись?

И тут до меня дошло, что, не вмешайся дон Фелипе, я поступил бы точно так же, как в свое время Пакито… Вспомнив о мальчике, я сразу же невольно подумал о Консепсьон. Я повернулся к жене Луиса. Она сидела, закрыв руками лицо.

— Имей мужество досмотреть до конца! — заорал я. — Ты же сама этого хотела!

Но Консепсьон не услышала.

Приблизившись к быку, Луис развернул мулету, и я сразу заметил у верхнего края какое-то белое пятно. Луис, словно окаменев, уставился на эту белую точку. И тут бык кинулся на него…

Бренные останки убитого на месте Луиса Вальдереса отнесли в часовню, где он молился перед боем. Все было кончено. Из нашей прежней куадрильи в живых остался только я. Но и мой смертный час не замедлит наступить.

Как только тело Луиса коснулось земли, на зал опустилась тишина, ибо смерть возвращала тореро утраченное достоинство. Пока быка выводили с арены, мы с доном Фелипе, не теряя времени, бросились к нашему другу. Он лежал с пробитой грудью, без сознания. Сквозь слезы я снова заметил на мулете что-то белое. Мы с Марвином подняли мулету. К красной ткани был приколот листок бумаги, и мы прочитали:

«Я жду тебя, Луис. Пакито».

Дон Фелипе осторожно положил записку в бумажник.

Я молился, стоя на коленях у тела убитого друга, и вдруг до меня дошло, что и сам я в смертельной опасности. Не я ли единственный свидетель и, как она говорила, главный виновник гибели Пакито? Консепсьон убьет меня, как убила четверых тореро. А я не хотел умирать! Я встал, чувствуя, что у меня подгибаются ноги.

— Что с вами? — спросил стоявший рядом дон Фелипе.

— Я уезжаю! Мне необходимо уехать!

— Подождите немного, дон Эстебан!

— Да неужели вы не понимаете, что она прикончит и меня тоже?

Детектив вытащил меня на улицу, запихнул в такси и повез в гостиницу. Мы заперлись у него в комнате.

— А теперь, дон Эстебан, скажите мне, кто убийца.

— Консепсьон Вальдерес…

И я разрыдался как ребенок. Дон Фелипе на минуту опешил, но быстро пришел в себя.

— Так вот в чем дело…

Он подошел ко мне и с братской нежностью обхватил за плечи.

— Успокойтесь, дон Эстебан…

— Простите меня… сам не знаю, что со мной творится…

— Зато я знаю… С вами произошло самое худшее, что может случиться с мужчиной: вы поняли, что та, для которой вы пожертвовали всей жизнью, немногого стоит. А в чем причина всех этих убийств?

— Пакито…

Я рассказал ему все. Когда я умолк, дон Фелипе спросил:

— Так, по-вашему, дон Эстебан, сеньора Вальдерес повредилась умом?

— Думаю, да. Гибель Пакито была для нее более тяжелым ударом, чем мы предполагали… В тот день в ней что-то сломалось… Жена Луиса стала жить лишь во имя того, что, наверняка, называла про себя священным возмездием… Предложив Луису вернуться на арену, я дал Консепсьон возможность отомстить, которую она тщетно искала пять лет…

— Короче говоря, вы стали орудием судьбы, дон Эстебан… А если бы вы не приехали в Альсиру?

— Может быть, вынужденная необходимость держать все в себе, в конце концов, окончательно свела бы Консепсьон с ума и она убила бы мужа?

— А возможно, ничего бы не произошло. Поди угадай…

— Это-то меня и мучает больше всего. Не столкнись я с Мачасеро…

— О да, дон Эстебан! Не мне вам объяснять, какую роль в нашей судьбе играет случай… Но, скажите, как вы догадались?

— Мне бы следовало сразу заподозрить неладное… Она слишком легко смирилась с возвращением Луиса на арену. Женщина, хранящая в памяти страшное воспоминание о бое быков, должна была бы воспротивиться изо всех сил. Мы с Луисом поразились тогда молниеносности нашей победы. А Консепсьон вынашивала план мести…

— Весьма вероятно…

— Во всяком случае, она изо всех сил облегчала Луису работу и помогала мне наблюдать за тренировками. Короче, вела себя как страстная почитательница корриды.

— Но как ей удалось совершить преступления?

— Вспомните, дон Фелипе, ведь это она готовила кофе для Гарсии. Что касается Алохи, то Консепсьон делала вид, будто очень его любит, всегда расспрашивала о домашних делах. И вот, перед самым выходом на пасео, когда пикадор уже сел на лошадь, Консепсьон подошла пожелать ему удачи… Еще до замужества она выучилась делать уколы и часто помогала больным в Триане… На одном из анонимных писем был штемпель Альсиры, куда Консепсьон ездила за покупками. Кроме того, вчера утром ей вдруг вздумалось побродить по Линаресу, и почти сразу после возвращения жены Луис получил очередную записку. И наконец, дон Фелипе, это Консепсьон готовила вещи Луиса и собирала чемоданы, так что ей было проще чем кому бы то ни было прикрепить к мулете этот листок бумаги…

Марвин, казалось, совершенно погрузился в размышления над всеми уликами, которые я описал ему с величайшим тщанием. Потом задумчиво проговорил:

— Да… все это очень логично увязывается. И каковы же ваши намерения, дон Эстебан?

— Спасаться бегством… как я вам уже говорил.