Скрежет замка…
Ручка медленно опускается…
Дверь приходит в движение, открывается с тихим скрипом, являя Ольховского. Взгляд его темных глаз такой же рассудительно-непроницаемый, как и всегда. Что ж… Кажется, игра началась.
— Привет, Настенька, — щедро здоровается он, входя ко мне в комнату. Уголок его губ лишь дрогнул в подобии улыбки, но стоит Ольховскому войти, как его аура, плотная и ощутимая, мгновенно заполняет собой все пространство.
Сердце бешено колотится, пытаясь вырваться из груди. Я вижу, как он осматривает меня: пристально, въедливо, скрупулезно, словно оценивает товар на аукционе. И та-ак жадно... В его взгляде нет ни мягкости, ни человечности, только холодность и зловещая заинтересованность. Я стараюсь держаться прямо, не выдать ни страха, ни слабости, хотя внутри меня все трясется.
— Здравствуй, — давлю из себя безэмоциональное приветствие. — Илья.
Чуть не давлюсь его именем, даже приходится прочистить горло.
Бровь Ольховского удивленно дергается вверх, затем медленно возвращается на место. Мужчина недоверчиво прищуривается. Не верит. И правильно делает. Я бы скорее загрызла его, чем позволила бы приблизиться. Но что я могу, кроме как по-женски хитрить и изворачиваться? Широкое лицо мэра словно заостряется, а на хищном орлином носу раздуваются крылья.
Какой же он неприятный!
— Как тебе здесь, Настенька? Надеюсь, ты хорошо провела время.
Это даже не вопрос. Голос звучит мягко, почти ласково, но я знаю, что за этой маской скрывается настоящий хищник, который не ведает жалости. Я молчу, стараясь сориентироваться и выиграть еще немного времени, не хочу давать ему никакого, даже самого маленького преимущества. Хотя… на чьей стороне еще играет это самое преимущество...
Он подходит ближе, а я невольно отступаю на шаг. Ольховский останавливается, наблюдая за моей реакцией с каким-то странным удовольствием.
— Не бойся, Настенька, я бы не хотел причинять тебе… вред.
Последнее слово он произносит с особым акцентом, заставляя меня содрогнуться. Я знаю, что он лжет, что его слова — лишь игра, предназначенная сломить меня, подчинить его воле.
Опускаю глаза в пол, чтобы настроиться. Вариантов у меня немного. Если есть возможность усыпить бдительность Ольховского, я обязана этим воспользоваться.
Когда задираю голову и открыто смотрю на мэра, в моем взгляде больше нет и следа былой неприязни. Лишь кроткая, почти смиренная уступчивость.
— Нам это ни к чему, — улыбаюсь одними губами. — Чего ты хочешь?
Мой голос даже не дрогнул, я склоняю голову набок, чтобы поза не казалась такой напряженной.
Ольховский усмехается, словно услышал что-то забавное.
— Тебя. Полностью и без остатка.
Я никогда не смогу принадлежать ему. Мне даже смотреть на него противно. Даже стоять рядом и дышать с ним одним воздухом.
— Что же ты сразу не сказал?
— Что именно? — уточняет он радостно, предчувствуя скорую победу.
— Что умение убеждать — одно из твоих самых сильных качеств.
— И что изменилось бы?
— Я люблю сильных мужчин…
Глава 30
Хищный ястребиный взгляд становится еще опаснее, а неприметные морщинки вокруг глаз — глубже. Ольховский требовательно разглядывает меня, совершенно не скрывая неприкрытого торжества и похоти. Он уверен, что я сломлена, что мой бунт подавлен. Пусть тешится этой иллюзией. Главное, чтобы мучитель потерял осторожность. А дальше… Что будет дальше, я еще не придумала. Но что-то обязательно должно произойти! Что-то, что поможет мне! Ведь не может все так несправедливо для меня закончиться! Хоть одна подсказка, хоть намек!
Когда «гость» делает шаг вперед, у меня пересыхает в горле. Когда второй — я стараюсь справиться с бешеным сердцебиением и устоять на месте, а не забиться в угол, как пугливая овечка. Третий — опускаю голову, судорожно пытаясь придумать способ усыпить его бдительность. Ольховский все так же вальяжно и неторопливо приближается, и мы вот-вот столкнемся, но в последний момент он проходит мимо. Облегчение не успевает затопить меня изнутри, как раздается строгое:
— Что же здесь произошло, позволь спросить?
Хруст разбитой керамики под мужскими подошвами оглушает: осколки расколотой вазы до сих пор украшают пол, никто не потрудился их убрать. И я очень надеюсь, что тот крупный, самой удобной формы осколок, припрятанный в подушках дивана, останется незамеченным.
Пока мужчина равнодушно оглядывает дыру в окне, у меня чешутся руки огреть мучителя по голове чем-то тяжелым. Он даже ухмыляется отвратительно и неприятно. Гад. Но вожделенный порыв я оставляю при себе.
— Ну?
Требует объяснения так, словно ему ничего еще не доложили. В чем я лично о-оочень сомневаюсь!
Рвано выдыхаю. Адреналин бурлит в крови, ладони потеют.
— Ветер… — внешне беззаботно пожимаю плечами.
Ольховский медленно-медленно поворачивается ко мне, его взгляд — жадный, пронзительный — сканирует меня насквозь, проникает под одежду.
Стараюсь придать лицу как можно больше невинности. Получается плохо. Очень плохо.
Мэр стоит расслабленно: широко расставив ноги, склонив голову и скрестив руки на широкой груди, но я вижу, как в уголках его губ играет едва заметная ухмылка. Он наслаждается этой игрой. Довольный, как сытый кот.
— Ветер… — повторяет он задумчиво.
— Угу, — лепечу едва слышно. Смотреть на Ольховского до тошноты противно. А отвернуться, подставив спину, все же страшно.
— Настенька… — как же он неприятно тянет мое имя… бррр! И смотрит так… отвратительно! Будто сейчас набросится! — Ты мне запала в душу с самой первой встречи.
Это тот незначительный эпизод, когда я пять минут постояла метрах в десяти от него?! Знала бы… В жизни не согласилась бы на столь опрометчивый шаг!
Он вновь хрустит осколками вазы под ногами, приближаясь ко мне. Вскидывает руку, хватая меня за запястье.
«Эй-эй, эй, полегче! Я же не пластмассовая кукла!» — кричит во мне все, но я молчу.
Позволяю ему притянуть меня к себе, не сопротивляюсь, стараясь демонстрировать ложную покорность. Ольховский видит в моих глазах свое отражение и безоговорочную победу. А я… Я вижу его слабость. И я обязательно дождусь момента, когда он будет уязвим.
Его руки гладят меня… повсюду. Стараюсь не поморщиться, но внутри меня оглушает собственный безмолвный крик.
— П-подожди… Илья!
Упираюсь в его грудь ладонями, но это бесполезно… Еще рывок, и я оказываюсь прижатой к крепкому телу, одно плечо уже обнажено, а твердые губы жестко касаются ключицы, доказывая, что я лишь пешка, и правила устанавливаю здесь не я.
Его дыхание обжигает кожу, язык медленно, с нажимом скользит по моей шее. Отвращение поднимается волной, но я держусь. Играю свою роль. Он должен верить в мою капитуляцию, в свое всевластие. Иначе я так и не дождусь нужного момента.
— Ммм… Моя вкусная… — шепчет он с жадностью, едва приподнимая голову. В его глазах — самодовольный триумф. Ольховский уверен, что уже меня сломил. Но я не его трофей.
Смотрю на него, стараясь изобразить интерес. Внутри все клокочет от ненависти, а на лице — маска покорности. Несколько секунд я открыто встречаю его жесткий взгляд, а потом опускаю глаза, прячусь от дикого торжествующего взора. Ольховкий ликует.
Мертвая хватка ослабевает, и я смело провожу ладонью по суровому лицу.
— А между прочим, в платье я была бы еще вкуснее, — заявляю с наглостью. И когда подмечаю ошарашенный вид Ольховского, продолжаю напирать. — А вообще мне нужно расслабиться.
В глазах мужчины крутое удивление. Он пару раз моргает, а затем подозрительно прищуривается.
— Что ты так на меня уставился?! Устроил мне американские горки, я чуть не поседела. Похищение это. Заточение. Спасибо, хоть совесть проснулась, и ты приехал быстро. Зато платье новое зажал! — выдавливаю из голоса последнюю каплю капризности, надеясь пробить броню мужской невозмутимости.
