В ответ мне остается только качать головой в полном недоумении и усмехаться. Какая чушь. Господи…
— Ни что из этого тебя не оправдывает, — выдавливаю я в конце концов, не имея больше ни сил, ни желания продолжать этот бессмысленный разговор. — И видеть тебя я не желаю. Вообще никогда. Ты прав, мне некуда идти прямо сейчас, кроме как к тебе домой. И именно туда я сейчас поеду. Но ради всего святого: не попадайся мне на глаза. Меня от одного твоего вида тошнит.
Ни возражений, ни новой порции оправданий от Влада не поступает, и я наконец получаю возможность сбежать от него куда подальше. Путь на улицу, проложенный через вытянутое пространство стерильно-светлого цвета коридора клиники, занимает у меня, кажется, целую вечность. Мутная пелена перед глазами превращает предметы и лица людей в одно сплошное неясное полотно, что к лучшему: я не хочу различать окружающий мир. Я вообще ничего не хочу.
Улица встречает меня ослепительным солнцем и ледяным ветром — отрезвляющий привет от океана. На миг я выпадаю из замкнутого круга мучительных воспоминаний и, посмотрев вокруг, осознаю, что нужно заказать такси.
И не думать. Не думать о том, что сделал Влад.
Открыть приложение. Ввести адрес. Выбрать карту для оплаты — господи, даже уезжаю от Влада я на его же деньги! — и заказать машину.
Все десять минут ожидания такси я усиленно пытаюсь не возвращаться к мыслям о случившемся. Думаю о Глебе, которому наверняка предстоит совсем непростой период терапии; о том, насколько быстро он сумеет вернуться к нормальной жизни и вернется ли вообще… Но думать об этом тоже невыносимо.
Я не знаю, как принять допущение — возможную реальность, где Глеб, мой лучший друг и самый оживленный из всех когда-либо мне знакомых людей, будет испытывать трудности не только в коммуникации или передвижении, но и в бытовых мелочах. Мне страшно предполагать, как он воспримет свое текущее состояние. Я могу только уповать на присущие Глебу жизнелюбие и целеустремленность и надеяться, что они помогут ему справиться с будущими испытаниями.
Вибрация уведомления о прибытии машины заставляет меня сдвинуться с места. Я бросаю за плечо последний взгляд и отправляюсь к парковочной зоне, с облегчением отметив, что Влад до сих пор в клинике.
Вся тяжесть случившегося обрушивается на меня в салоне такси спустя первые пять минут поездки и десяток попыток отвлечься на вид за окном или содержимое телефона. Увы, наводнившие мою голову мысли неумолимо настойчивы, как и разрастающаяся шиповой вязью внутри груди боль. Собирающиеся в горле слезы и раскаляющая душу злость вызывают нехватку кислорода в легких. В ушах стоит звон — обманчивый, как пение пересмешника: то не разобрать ни звука, то отчетливо слышатся отголоски наших с Владом разговоров.
«Ты потрясающая. Я восхищаюсь тобой, ты знаешь?»
«Может быть, и знаю. Только не помню».
«Вспомнишь, — обещает он, скользнув кончиками пальцем по контуру моего лица и заправив за ухо выбившуюся прядь волос. Меня обдает волной жара такой силы, что я едва осознаю, что губы Влада еще двигаются: — А если нет, то я расскажу все, что знаю. Обещаю».
Как можно было врать буквально во всем: в словах и жестах, в прикосновениях и обещаниях, — и ни разу не дрогнуть, встречая мой доверчивый взгляд?
Я всхлипываю. Достаточно громко, чтобы водитель посчитал нужным обернуться ко мне.
— Мисс? Все в порядке?
— Простите, — лепечу я, вытирая побежавшую по щеке слезу. — Все… все нормально.
В направленном на меня взгляде читаются подозрение и обеспокоенность, но, к счастью, на беседу по душам молодой мужчина-водитель не решается. Короткий принимающий кивок — и его внимание вновь принадлежит дороге.
«Постой. Правда, я все понимаю: память может не вернуться, это не конец света и все такое… И я выстрою свою жизнь заново, если все сложится так. Не стану впадать в отчаяние и рвать на голове волосы. Обещаю. — Я посылаю Владу ободряющую улыбку. — Но сначала приложу все усилия, чтобы этого в принципе избежать. Я только надеюсь, что ты мне в этом поможешь».
«Конечно, — кивает он. Наши взгляды больше не пересекаются. — Я сделаю все, чтобы ты была счастлива».
Я прижимаю ладони к лицу. Давлю кончиками пальцев на веки, словно надеюсь унять сразу и жжение в глазах, и пронзающую все тело боль. Мне хочется кричать.
Как он мог?
Как я могла ему поверить?
Почему мне настолько плохо?
Такси выезжает на шоссе. Мы едем той же дорогой, что и с Владом в день моей выписки. Успевший примелькаться за множество поездок в клинику после пейзаж теперь ранит.
«…я рад, что твоя мечта сбылась в моем присутствии», — доносится до меня напряженный голос Влада.
Сдавшись на волю чувствам, я просто смотрю в окно, где картинки меняются одновременно с мыслями в моей голове. Опустошенная и обессилевшая.
Мне вспоминается, как этот безумный, будто порожденный больным сознанием выверт реальности стал возможным.
Глава 19
Еще во времена учебы я навсегда усвоила один простой факт: честная, независимая журналистика — поприще, требующее постоянных жертв и риска. Будучи критически важным институтом для нормального функционирования общества, оно, зачастую, его совсем не интересовало. С рисками профессии журналисты оставались один на один.
Нам не давали работать. Затыкали рты. Увольняли из крупных изданий как «нелояльных» за отказ писать материал под диктовку.
Нам постоянно угрожали. Некоторых из нас — убивали.
Все мы знали, на что идем, но продолжали свое дело. Что еще нам оставалось?
Как и многие мои коллеги, молчать там, где нужно кричать во все горло, — повинуясь страху или жажде наживы, я не могла и не хотела. Я занималась тем, что умела лучше всего на свете: рассказывала людям правду.
Конечно, нравилось это далеко не всем. Тем не менее по большей части мне везло: любые угрозы, не дав результата, сходили на нет, и со временем персонажи моих расследований обо мне забывали. Раз за разом жизнь возвращалась в привычную колею: статья — резонанс — угрозы — тишина — статья.
Этой зимой вышло мое новое расследование — самая тщательная и грандиозная моя работа, длительностью в два года. Ошеломительная, подробнейшая статья, обличившая обширную сеть по торговле людьми. С именами и главных бенефициаров, и залетных соучастников. С неоспоримыми доказательствами преступлений и бездействия местных правоохранителей.
Вполне ожидаемая реакция последовала уже через пару дней. На меня и издание посыпались угрозы. На нас уже традиционно давили, пытались заставить удалить публикацию и написать опровержение. Мы, как и обычно, ответили выпуском дополнительных материалов расследования.
Время шло, но прессинг не прекращался. Меня заваливали сообщениями в соцсетях: мои личные данные — слиты, мои перемещения по городу — зафиксированы, дверь моей квартиры — облита краской. Набор был стандартный, и я надеялась, что дальше дело не зайдет.
К весне периодические «приветы» от моих нынешних недругов стали обыденностью. Глеб наперебой с нашим главредом Павловым уговаривал меня уехать из страны на неопределенный срок, но никаких объективных причин для отъезда не существовало. На май был запланирован мой двухнедельный почти что отпуск в Штатах: я собиралась писать статью о космодроме Илона Маска. Срываться с места раньше этого срока казалось пустой тратой времени.
Первые десять дней моей поездки были исключительно рабочими, но на оставшиеся четыре дня я улетела в Лос-Анджелес — навестить обосновавшегося там пару лет назад Глеба и полюбоваться океаном. Вот только начался мой короткий отпуск с плохих новостей.
Мне позвонил Павлов, и первую минуту или две я никак не могла взять в толк, о чем же он пытается мне сказать. Его полный сочувствия голос словно ускользал от меня. Павлов терпеливо повторял одни и те же фразы по нескольку раз, пока понимание случившегося не обрушилось на меня словно пыльный мешок на голову.
