— Тебе не нужна виза? — Резкое уточнение Влада совершенно не к месту.
Я горько смеюсь.
— Плевать на визу. Я буду только рада находиться как можно дальше от тебя, так что переезд в другую страну звучит просто отлично. — Его возможный ответ меня не интересует, и, повернувшись к Владу спиной, я быстро иду прочь.
С каждым новым шагом боль в груди становится сильнее, словно между нами разрывается натянутая до предела связующая нить. Но я продолжаю идти.
Глава 21
Возвращаться в дом, где его больше не ждет Кристина, тяжело. Если быть честным: в разы тяжелее, чем Влад предполагал.
Казалось бы, он давно привык, что в его жизни она присутствует лишь редкими вкраплениями: одно столкновение раз в несколько месяцев, а то и реже, минутная пикировка или вовсе секундное приветствие — вот, что доставалось ему с тех пор, как они с матерью и сестрой переехали в Штаты.
Сейчас Влад, давно сросшийся с безответностью и уже позабывший, как это: не чувствовать глубоко-глубоко внутри невидимую прореху, сквозь которую иногда задувает куда-то под сердце, — худо-бедно, но справлялся. Занимался по утрам спортом, ездил на работу в офис, отказываясь погружаться в тоску и уединение, встречался с партнерами по бизнесу, играл по вечерам с Санни, навещал в клинике Глеба. Держался за рутину, зная, что иначе снова увязнет. Сохранял видимость жизни.
В прошлом, после его вынужденной эмиграции все было иначе. Его ломало по-настоящему, вопреки принятому самостоятельно решению — уезжать и не возвращаться. Потому что не нужен. Потому что больше не может видеть, как та, кого любит он, любит другого. И, как будто этого мало, другой — его лучший друг.
Он тогда с ней попрощался. Думал, что навсегда. Что ему хватит сил никогда больше с ней не встречаться. Дружить с Глебом, как прежде, и не спрашивать, якобы невзначай, о Кристине и ее делах.
Не читать каждую опубликованную за ее авторством статью.
Не зависать в соцсетях, где лишь изредка появлялись ее личные фотографии, по которым Влад узнавал очередные крохи: вот она покрасила волосы, вот была в Риме, а вот — комментарий от незнакомого ему парня, вероятного, посягающего на ее симпатию и сердце.
И не холодеть при мысли, что однажды она и Глеб все-таки станут парой, и ему, Владу, придется видеть ее чаще, однако в объятиях лучшего друга.
Он безумно ревновал. К Глебу. К другим мужчинам в ее окружении. Ко всем, кто мог легко с ней заговорить и получить в ответ улыбку и заинтересованный взгляд — Влада этим Кристина никогда не баловала.
Конечно, он быстро осознал, что совсем ей не понравился. Что раздражает и, к тому же, мешает. И не привлекает. Ничем.
Кристину волновал исключительно Глеб. На него она смотрела в благоговении. С ним она безостановочно разговаривала и проводила все свободное время.
Ее чувства — яркие, искренние, плохо скрываемые — было настолько невозможно игнорировать, что Влад искренне не понимал, как Глеб умудряется не замечать ее очевидную влюбленность. Но тот не видел. Ни влюбленность, ни Кристину как девушку. И Влад был малодушно этому рад.
Свою влюбленность по прошествии нескольких лет он попросту возненавидел. Надежды на взаимность не существовало, и обреченность собственного положения приводила Влада в яростное отчаяние.
Он устал ничего не чувствовать к другим девушкам. Устал от полуомертвелого состояния собственной души. Устал от провалов, коими становились все его отношения, ведь невозможно что-то построить с другим человеком, когда внутри никогда не затыкается голос, твердящий только одно: «Не та, не та, не та».
Оказалось, знать с абсолютной определенностью, кто есть «та», не всегда во благо.
Влад приспособился жить с этим чувством, когда сумел принять, что бороться с ним — тщетно, что оно, вероятно, не исчезнет уже никогда. Он привык не думать о Кристине каждую свободную секунду, достиг душевного равновесия и стал жить, как жил до нее. С поправкой на вечную тоску.
С ней они виделись редко. Особенно в те годы, когда Глеб — единственное связующее их звено, — еще работал на родине и не планировал перебираться в Штаты. На несколько лет из реального человека Кристина почти превратилась в болезненное воспоминание.
Да, каждая встреча с ней для Влада была подобна расхождению почти затянувшейся раны, однако со временем края достаточно загрубели и потеряли чувствительность. Он научился не искать ее взглядом, когда они были в пределах одной комнаты, и прекратил любые попытки изменить ее мнение о самом себе.
Он смирился.
Его отношения с другими девушками уже не казались обреченными. Хотя бы поначалу. Иногда симпатия и интерес перетекали в привязанность, и спутать последнюю с влюбленностью было уже значительно проще. Влад обманывался, но всегда ненадолго.
До него еще доносился дурацкий шепот «не та, не та, не та». Но с задержкой — и то казалось ему серьезным и обнадеживающим достижением.
А потом, в одной из поездок в Штаты, Глеб познакомился со своей будущей невестой Викой. Все изменилось вновь. И, если переезду друга Влад был очень рад, то участившимся визитам Кристины в отделявшую его от ее пагубного присутствия обитель — категорически нет.
Он злился. Необоснованно и инфантильно. На нее. На себя. На Глеба, отпускавшего про них дурацкие шутки.
Он избегал общих встреч, отговариваясь работой и делами. Уберечь свой тяжело добытый покой стало для него идеей фикс.
Кристина, заваленная работой, прилетала в Штаты нечасто, и в конце концов Влад осознал, что с переездом Глеба ничего не изменилось. И выдохнул с облегчением.
Тогда он не подозревал, что сам организует ловушку, в которую затем добровольно шагнет.
…Дурацкие мысли.
Проведя ладонью по лицу, словно смахивая с себя удушающую пелену, сотканную из воспоминаний и сожалений, Влад выходит из припаркованной неподалеку от клиники машины. В ЛА снова солнечная погода, однако ветер сегодня вовсе не ласков; в тонкой хлопковой футболке, надетой на голое тело, хочется поежиться.
Впрочем, прохлада, как и любой физический дискомфорт, сейчас только кстати: отвлекает. От бесплодных рассуждений на тему «а что, если…»
Ничего, повторяет Влад про себя, ни-че-го.
Быстрым шагом он добирается до клиники. На входе ему встречаются несколько знакомых докторов, и Влад приветственно кивает. Они улыбаются. Почему-то с сочувствием.
Он забывает о них, едва сворачивает в нужное крыло. У Глеба давно новая палата в другом отделении, а совсем скоро его и вовсе ждет выписка, хотя реабилитация, конечно, не закончена: полтора месяца — недостаточный срок для восстановления после длительной комы. Тем не менее, к огромному облегчению Влада, его лучший друг уже добился огромного прогресса.
В первые дни после пробуждения Глеб почти не мог говорить и двигаться. Был дезориентирован и лишь отчасти понимал, где и почему находится. Видеть его таким — беспомощным, изможденным, подавленным и словно чужим — было сложно. И страшно.
Спустя полтора месяца проделанный Глебом путь не может не радовать и восхищать. Он снова говорит, пусть временами сформулировать и озвучить мысль ему тяжелее, чем раньше. Он заново научился ходить и ежедневно проводит в кабинете физиотерапии уйму времени, несмотря на сильнейшую боль.
Он замотивирован и не падает духом. Что за слова нашла Вика в самом начале, Владу неведомо, но он на сто процентов уверен, что дело именно в ее влиянии.
От него самого в первые дни толку было мало: сколько бы он не разговаривал с Глебом и не сыпал положительной статистикой, тот не реагировал — только смотрел в потолок. Мрачным и до жути пустым взглядом.
К счастью, однажды настрой Глеба кардинально переменился, и с тех пор отката к прежнему состоянию не наблюдалось. К всеобщему облегчению.
Перед входной дверью Влад останавливается и тратит пару секунд на приколачивание жизнерадостной маски к лицу. Его жалким проблемам не место в больничной палете.
