Начинать все заново — интересно и больно одновременно. В перезапуске карьеры в совершенно иных условиях есть свои плюсы и минусы, есть вызов, который хочется принять, дабы однажды превзойти саму себя, но есть и то, что ужасно мешает двигаться вперед — отчасти тщеславный страх провала. В разы ощутимее и значительнее того, что я испытывала в молодости, когда делала первые шаги в журналистике и ничего толком об этом маленьком мире в мире огромном не знала.
Теперь у меня есть опыт и знания, вот только былая уверенность в собственной профессиональной ценности словно впала в анабиоз, оставив меня наедине со страхом. Другая страна, другой язык и культура, другие реалии журналистики — все это выбивает из колеи. Как и неизбежная необходимость стартовать с низших позиций, когда последние лет пять ты жила и верила, что уже построила фундамент и возвела на нем пару этажей своей карьеры.
Несмотря на то, что со своим родным изданием я не расстаюсь, мне необходима работа и в Штатах тоже. Принимая решение остаться здесь, я понимала, что должна ассимилироваться как можно скорее: найти источник постоянного дохода, снять жилье, обрести круг общения. О первых днях после возвращения памяти — зыбких и неопределенных, — я до сих пор думаю с содроганием. Однако именно они помогли многое осознать.
В подростковом возрасте потеря родителей повлияла на меня кардинальным образом. Научила автономии и самостоятельности, но прежде всего, как я теперь понимала: недоверию к людям. Опыт жизни в детдоме, случившийся из-за безразличия единственного близкого родственника — дяди по маминой линии, не пожелавшего обременять себя ни попечительством, ни любым другим видом беспокойства о моей судьбе, и вовсе превратил это недоверие в неприятие.
Я сторонилась людей. В школе: разочаровавшись в отдалившихся друзьях. В университете, где я уже сама не стремилась сближаться с другими студентами. Наверное, не случись со мной настолько сильного чувства, как влюбленность в Глеба, в моей жизни вообще не было бы близких.
Я всегда находила дела, более предпочтительные, чем социализация: учеба, работа, досуг — мне было легко и комфортно наедине с собой. Даже с коллегами за все эти годы я установила пусть и теплые, но лишь приятельские отношения. О чем по-настоящему жалела в первые дни после вскрывшегося обмана Влада.
Тогда обратиться за помощью и поддержкой к едва-едва очнувшемуся от комы Глебу, конечно, было невозможно. А больше, казалось, было не к кому.
Мне потребовалось два дня, чтобы отойти от первого шока, восстановить доступ к личным соцсетям и электронной почте, а затем связаться с коллегами из издания. Павлов, наш главред, несмотря на не столь уж значительную разницу в возрасте, был мне скорее наставником, чем другом, и его спокойная, разумная поддержка послужила трамплином, помогла мне окончательно прийти в себя и понять, что у меня еще есть работа и средства к существованию.
В течение одного дня мне выплатили больничный и выдали аванс, свели со знакомыми знакомых, занимающимися недвижимостью в ЛА, и помогли снять небольшую квартиру в приличном районе города. Еще через сутки я съехала от Влада, на корню зарубив его попытки этому воспрепятствовать.
Его поведение в те дни не укладывалось в голове. Так и не объяснивший мотивов собственного поступка, он возражал и против переезда, и против развода, запугивая меня миграционной службой. Последний аргумент и Павлову казался существенным. Настолько, что ему все-таки удалось невозможное: я решила не спешить с официальным разводом. Выдворение или уголовное преследование были мне, разумеется, ни к чему.
Протяжно вздохнув, я трясу головой. Не хочу, не хочу о нем думать. Ни минуты.
Из динамиков оставшегося в гостиной телефона раздается мелодия напоминания. Спохватившись, я принимаюсь за сборы.
Полчаса спустя такси везет меня к клинике. И я снова усиленно гоню прочь мысли о другой подобной поездке — не хотелось бы явиться на прием к доктору со слезами на глазах.
— Ну что ж, — говорит Питерсон довольным тоном, когда мой осмотр завершается. — Динамика вашего восстановления после травмы не может меня не радовать. Память вернулась в полном объеме, трудностей с запоминанием новой информации нет — это просто чудесно. Приступы головокружения стали реже, верно? — уточняет он, на миг оторвавшись от экрана компьютера.
— Да, — подтверждаю я. — На этой неделе всего четыре раза.
— Отлично, отлично, — бормочет он и снова принимается стучать по клавиатуре.
Объем моей медицинской карты в бумажном виде, наверное, пугающе велик: после аварии я прошла через такое количество обследований, что, не сомневаюсь, здоровый человек не проходит за всю жизнь.
Спустя еще десять минут, закончив опрос и скорректировав список выписанных ранее медикаментов, Питерсон меня отпускает.
Мы прощаемся.
— Кристина! — зовет он в последнюю секунду. Я оборачиваюсь. — Пожалуйста, передайте мою большую благодарность вашему мужу: его пожертвование клинике крайне ценно.
— Конечно, — лгу я, с силой сжимая дверную ручку, и сглатываю распирающий горло ком. — Передам.
— Спасибо, Кристина! До встречи.
— До встречи, доктор Питерсон.
В коридоре клиники дышать снова становится легче — словно оттого, что здесь никто не поспешит напомнить мне о существовании Влада Покровского. Я усмехаюсь про себя: да, только еще минут через десять эту же шарманку заведет и Глеб.
Именно так все и происходит. Моему лучшему другу удается поддерживать разговор на отстраненные темы не более получаса, за которые мы успеваем обсудить его здоровье, планы на выписку и свадьбу с Викой, мои карьерные успехи (особенно богатая на гипотезы область разговора) и лучшие рестораны для заказа доставки.
Увы, как бы ни пыталась я увести беседу в другое русло, Глеб возвращается к тому, что действительно его волнует. А волнуют его по непонятной причине мои отношения с Владом.
— Я уже сто раз пожалела, что рассказала тебе о его выходке, — признаюсь я раздраженно, едва Глеб успевает озвучить свой любимый в последнюю неделю вопрос: «не хочешь ли ты поговорить с Покровским как взрослая?» — И мой тебе ответ: нет, не хочу. К тому же я пыталась. Но твой распрекрасный Влад предпочитает нести всякую ахинею. Прямо объяснить, почему он так со мной поступил, видимо, не представляется возможным!
— А у тебя нет догадок? — любопытствует Глеб с каким-то научным интересом, словно ход моих мыслей в этой ситуации — неплохой предмет для исследования. — Почему он поступил именно так?
Я громко фыркаю и, поднявшись с кресла для посетителей, принимаюсь раздраженно вышагивать по палате. Мои метания вызывают у Глеба улыбку, за которую очень хочется стукнуть его по голове. Окружающая нас обстановка вовремя напоминает мне, что жизнь уже справилась с этим делом без чужой помощи.
— Почему?! — К моей досаде, восклицание получается чрезмерно громким и эмоциональным. Я пытаюсь взять себя в руки и продолжаю уже спокойнее: — Откуда мне знать, почему он вдруг решил, что дурить мне голову — неплохой способ поразвлечься. Может, ему скучно жилось все это время?
— Ты слишком плохо о нем думаешь… — Глеб со мной не согласен, что объяснимо: Покровский все-таки его лучший друг. Он не хочет в нем разочароваться.
Проблема вот в чем: я и сама не верю в то, что говорю. Тот Влад, которого я знала целый месяц, пока ничего о нем не помнила, не был похож на жестокого и беспринципного человека.
Господи, даже Влад из моих студенческих воспоминаний таковым не был. Поверхностным — да, наверное. Несерьезным — определенно. Но не цинично-злым.
Оттого принять его подлость столь трудно.
— Я думаю о нем так, как он того заслуживает, — говорю я наконец вслух.
Глеба мой ответ не устраивает.
— Боже, Крис! — восклицает он почти раздраженно. — Как при всей своей прозорливости, ты можешь быть настолько слепой?
— О чем ты?
Он весело хмыкает.
— Ну сложи ты два и два. Посмотри на всю вашу историю со стороны. Правда, думаешь, что Владу делать не хрен — только бы проводить психологические опыты на потерявших память?
