Алек Хорвадзе первый козликом запрыгал по направлению к берегу. За ним побежали и остальные. Павлик Стоянов преблагополучно встал на голову и прошёлся на руках впереди всей маленькой толпы, к общему удовольствию шалунов.
Вот и берег. На берегу сидит Кар-Кар. Его шляпа сдвинулась на затылок. Удочка зажата в правой руке. Левая рука покоится на груди. Он спит так сладко и крепко под лёгкий шум озера, как, наверное, не спал никогда в собственной постели.
Громкий храп его разносится далеко по лесу. Очки сползли на самый кончик носа, и поэтому лицо у Карла Карловича такое, точно он чему-то удивлён.
В один миг мальчики окружают его.
– Карл Карлович, смотрите, ваша шляпа упадёт в воду! – кричит Витик в самое ухо немца.
– Карл Карлович, ваши очки скоро собирается утащить щука! – задыхаясь от смеха, вторит ему Павлуша.
– Карл Карлович, у вас рыба клюёт! – визжит Бобка Ящуйко самым отчаянным образом.
Карл Карлович открывает заспанные глаза и бессмысленно минуту-другую смотрит на шалунов, потом быстро поднимает руку к голове. Слава богу – шляпа на голове. Щупает нос. И очки на месте. Тогда он строго грозит пальцем маленьким проказникам.
– Рыба же! Вам говорят: рыба клюёт! – вопит Арся Иванов на всю окрестность, точно на поверхности озера появилась настоящая акула.
Тогда Карл Карлович точно оживает. Сна как не бывало. Действительно, рыба клюёт и давно дёргает удочку. Со счастливым, радостным лицом Карл Карлович осторожно поднимает удилище от воды… И…
О! Как тяжело! Рыба, очевидно, попалась не из мелких. Удочка гнётся. Карл Карлович торжествует. Всё в нём сияет: и красное, лоснящееся лицо, и нос с очками, и парик с дырочкой.
Удочка ещё чуточку поднялась над водой… Раз! Наконец-то!
Карл Карлович очень близорук и поэтому не может рассмотреть сразу, что за рыба поднимается над поверхностью воды.
А рыба эта престранная. Тонкая, вроде угря, и длинная-предлинная. Кар-Кар изумлён. Ему ещё ни разу не приходилось видеть такой странной рыбы. Она совсем не трепещет на крючке и не играет чешуёй на солнце. Удивительно странная рыба. Тусклая какая-то и по крайней мере в два аршина длиной.
О! Наконец она подле него на песке. Карл Карлович наклоняется над рыбой, не решаясь, однако, взять её в руки. И вдруг откидывается назад, зажимая себе нос обеими руками. Вот так запах! Нет сил вынести близкое соседство подобной рыбы!..
Но Карл Карлович всё же имеет мужество ещё раз наклониться над странным уловом. И вдруг лицо его багровеет от гнева. Теперь он понял всё!
Перед ним лежит селёдка, и не одна, а целых шесть, не живых, а вычищенных селёдок, причём хвост одной втиснут в голову другой. И так все шесть, гуськом… Они лежат длинной змеёй перед глазами злосчастного рыболова, издавая ужасное зловоние…
Возмущённый Карл Карлович вспоминает, что за сегодняшним завтраком почти никто не ел селёдок и что селёдки куда-то исчезли как по волшебству… Вспоминает ещё и то, что во время сборов на пикник карман у Витика топорщился и что от Витика пахло совсем так же, как пахнут сейчас эти селёдки. Значит, всё это шутка Витика! И разгневанный Карл Карлович бросается к Витику и больно схватывает его за ухо. Попавшемуся проказнику плохо пришлось бы, наверное, если бы в эту минуту не показалась бегущая к берегу со всех ног Женя. Лицо у Жени было взволнованное, глаза испуганные.
Она ураганом ворвалась в толпу мальчиков, во всё горло крича:
– Где Котя? Вы не видели Котю?
Мальчики в недоумении переглядываются. В самом деле, где же Котя? И лица у них становятся такими же испуганными, как и у Жени.
Теперь поднялась уже настоящая суматоха. Все стали вспоминать, где и кто видел Котю последним.
– Он был, когда складывали костёр! – произнёс уверенно Алек.
– Но, когда мы бежали к берегу, его уже не было с нами! – уныло вторил ему Павлик.
– Да, его не было с нами! – ещё печальнее произнёс Витик, который особенно привязался к общему любимцу с тех пор, как тот так великодушно выручил его.
– Котя! Ау! Ау! Котя! – пронеслось громкой перекатной волной по опушке леса.
– Ау! Ау! Ау! Откликнись, Котя! – задрожали, зазвенели детские голоса.
– Ау! Ау! – присоединились к ним и крики взрослых.
Но никто не откликался.
Только старые дубы и клёны неумолчно шумели, да весёлые пичужки звонко перекликались в кустах…
Глава XLV
Котя исчезает
– Ау! Ау!
– Ау!
Громко несётся по лесу этот крик. Но тот, кому предназначается это «ау», его не слышит.
Котя быстрым шагом идёт всё вперёд и вперёд. Мальчик сам хорошо не помнит, как он отделился от всех, как углубился в чащу. Его фуражка полна грибов, карманы – ягод. На душе у Коти сладко и легко. Давно он не чувствовал себя так, как сейчас. Это светлое, радостное настроение продолжается с той минуты, как он почувствовал себя среди огромных великанов-деревьев, среди весёлых пичужек, букашек, грибов и ягод, которыми кишмя кишит лес.
Надо быть самому крестьянским мальчиком, чтобы понять то настроение, которое охватило Котю. Хорошо ему жилось в пансионе, начальство и товарищи любили его, он чувствовал себя там как дома, но… в лесу, на воле, было ещё лучше, ещё радостнее!..
И он торопился насладиться этой радостью, погулять вволю, чтобы вернуться вовремя к обеду к месту, где расположились его друзья.
Бодрый и весёлый, легко подпрыгивая на ходу, он перебегал от гриба к грибу, от ягодки к ягодке. Когда картуз его был уже полон ими, Котя перестал собирать грибы, пошёл тише и затянул песенку. Песенка была всё та же, далеко не крестьянская, которая неведомо откуда и как запомнилась Коте:
– Ты моё солнышко жаркое.
Ты мой серебряный луч,
Утро весеннее яркое.
Ясное утро, без туч!
Мальчик мой, крошка прелестная,
О, как люблю тебя я!
Пташка моя поднебесная.
Радость, утеха моя!
Эту песенку Котя как-то запел в пансионе. И тогда мальчики окружили его и забросали вопросами:
– Откуда ты знаешь такую прелесть?
– Это совсем не деревенские слова, не деревенская песня!
– Где ты её слышал?
Но Котя не мог сказать, где он слышал песню, а так как мальчики не переставали расспрашивать его о ней, то он и перестал петь её в пансионе. Зато здесь, в лесу, он затянул её с особенным наслаждением. Здесь он был один. Никто не мешал ему. Котя
