подперла кулаком бок, только рука то и дело съезжала.
— И теперь держится за доктора.
— Ну и что? — пожала Элоди плечами. — Я с ним и станцую. Он мне обещал.
— Это вы обещали, Луди, — негромко, но четко возразил Эдмунд. — Что спляшете, если я сыграю драконью джигу. И вы держите слово, благодарю, — он взял этот ее несчастный кулак, разжал и поцеловал, как прежде, однажды…
Элоди показалось, что она покраснела, а к горлу что-то подступило… Женщины тоже затихли.
— И теперь, если вы не против, я откажусь от пива и вашего невероятного гостеприимства, — продолжал блистать этот придворный идиот. Так, что дух захватывало и сердце замирало, а глаза хлопали…
Господи. Пиво ударило в голову. И что-то еще. Две пинты на голодный желудок! Ячменный бульон для Оуэна не в счет. Да все семь лет ее отшельничества не в счет. Элоди покачнулась головой в очаг, когда попыталась поднять с пола плащ. Эдмунд ее поддержал под локоть, за талию, как-то еще…
А ей скрутило желудок. Merde.
— … я попрошу те самые три куска пирога и украду у вас ведьму.
Женщины захлопали в ладоши.
— Доктор укротил ведьму.
— Только шкурку ее ни в коем случае не сжигай, доктор! Или селки в море не сможет вернуться.
— А она не обернется драконом и не сожрет его?..
— Ах, какая любовь!.. А любовь всего сильнее.
— Я вам дам любовь! — яростно топнула Элоди ногой, наконец с успехом выравниваясь уже с плащом в руках. Правда, он так и оставался бесформенным комком материи: где там капюшон, а где подол — надежды разобрать нет. — У нас с доктором есть… свершения. Которые надо свершить. Доктор… — она сглотнула, потому что мир снова покачнулся и исчез на миг, а к горлу подступило что-то гадкое, — подхватила его под локоть. — Значит, нам пора?
— Определенно, мудрая Луди, — улыбнулся Эдмунд, взял плащ, встряхнул и накинул ей на плечи. — Свершения ждут нас.
* * *
Вряд ли Эдмунд Хейл мог представить, что выйдет из «Старого Гуса» мало того, что почти героем сентиментальной легенды, так еще и под ручку с пьяной вдребезги Элоди Моро. И она станет опираться на его локоть, заваливаться всем телом, потому что ноги заплетаются и не несут. И заявлять во всеуслышание, что он — «ее доктор Хейл».
Вот что с ней делать?..
Убывающий серпик месяца показался из-за рваной тучи, ночь необычно ясная и светлая.
— Пошли на пляж, доктор, — потянула Элоди его к глухо громыхающему океану. Он начинал привыкать.
— Элоди, — пришлось ее остановить, легонько встряхнуть за плечи, чтоб в глаза ему посмотрела. Ох, лучше бы не смотрела. Эдмунд Хейл сглотнул. Целовать ведьму под дверьми паба, полного заинтересованных лиц в запотевших окошках он точно не станет. — Нам пора домой.
— Я по тропе не пройду, — хмыкнула она ему прямо в лицо. — Не видишь?
Значит, они теперь на «ты». Замечательнее быть не могло.
— Но тогда…
— Покажу тебе тайный ход. Только обещай! — она положила пальчик ему на губы, так и не успевшие закончить фразу. — Обещай, поклянись, что никому про него не расскажешь!
Он и не понял, как поднял ладонь и пообещал.
— Вот и хорошо, — хихикнула ведьма, вцепилась в его локоть мертвой хваткой и потянула к устью реки. Словно внезапно вспомнила, для чего ей ноги. — Пойдем, пойдем…
* * *
Эдмунд только поправил на плече сумку с пирогами и склянками (в одной из которых — молоко для кота) и позволил ей себя увлечь. Взмокшие от пляски волосы растрепались неопрятной копной, платье тоже было влажным, и густая трава наверняка промочила защищенные лишь чулками лодыжки и тонкие кожаные туфельки. Так и не завязанный плащ слетел, едва ведунья отпустила его рукав и обернулась вокруг собственной оси, вскидывая руки к небу.
В джиге драконьей крутись-вертись,
Здесь правда и ложь, сталь и свет собрались.
Красавица с морем в глазах и глупец:
Гордый рыцарь, пришедший найти свой конец.
Ох. Что же она делает?.. Эдмунд отказался от пива, опасаясь той самой тропы, по которой она теперь не пройдет. И опасаясь себя. В том безумии, что захлестнуло их обоих, хотя бы один должен оставаться трезвым. Только сейчас он все равно терял голову, как она — плащ.
Подобрал, пока Элоди танцевала к вою волн океана и реки, на всю округу распевая:
Пляши, о пляши, пламя искрами ввысь!
Клинок, вал морской и дыханье огня.
В джиге драконьей крутись-вертись,
Кого ты полюбишь, коль возьмет смерть меня?
Настоящий шабаш. Со всем размахом французской души.
Французская душа совершила в траве очередной невероятный разворот, запнулась, запуталась туфелькой, покачнулась, удивленно вскрикнула… и он, конечно же, подскочил поймать ее в лучах лунного света. Да только не удержал верткого тела и завалился в вечнозеленую мокрую ирландскую траву вслед за нею.
Сердце пропустило удар, и он замер, глядя в полные звезд широко распахнутые глаза, оказавшиеся напротив. На приоткрытые припухшие от пивного жара губы. Волосы, спутавшиеся на макушке, и виске, и… Элоди не менее завороженно протянула палец к его лицу и… он забыл как дышать. Тихонько ткнула его щеку, будто не веря, что настоящий…
Всего лишь ноготком, но от прикосновения тяжелой армией побежали мурашки, и кровь, и жар. От щек и в шею, и в грудь, и ниже. Распирая, согревая, напрягая тело. Дышать вдруг стало тяжело, будто это он танцевал в траве под луной и надрался пивом, будто он не хотел быть честным.
Или просто тело оказалось честнее.
— Элоди… — хрипло пробормотал Эдмунд, тут же добавляя к слову, что значило ничего и все сразу, совсем невпопад: — кажется мы лежим на пирогах для Оуэна…
— Я накормила его бульоном, — прошептала Элоди, не отнимая пальца. Задумчиво елозя им по его скуле, по щетине, по подбородку, и все внутри и снаружи застонало сладкой мукой. — И Бесенка тоже.
— Бульоном?.. — он доктор, он знал по имени каждую часть ее теплого тела в своих объятиях. Как их разжать?..
— Да, из ячменя.
— А я принес ему молоко…
Млеет. Черт. Оба млеют. В грудной клетке так безобразно мало места, и сердце рвется набатом, а то, чему положено — или, скорее, не положено — и вовсе вырывается из-под контроля.
—
