Фэрлэйн» шестьдесят седьмого года, синий, с ржавчиной на задних крыльях и вмятиной на бампере, единственная машина, доступная на зарплату агента ФБР. Купил за четыреста двадцать долларов у автодилера на Род-Айленд-авеню, подержанный, пробег семьдесят две тысячи миль, но двигатель двести кубических дюймов тянул ровно, коробка переключалась без хруста, и тормоза пока не подводили.
Кузов ржавел, как ржавеет любой «Форд» после пяти вашингтонских зим с солью на дорогах, но для поездок по городу и пригородам годился. Тем более, что после аварии с другой машиной, подаренной отцом после окончания Квантико, за рулем которой и погиб прежний Митчелл, у меня осталась только эта.
Я выехал на М-стрит, повернул на Висконсин-авеню на север, потом на Военно-морское шоссе к кольцу Чеви-Чейз. Николь не разговаривала, смотрела в окно.
Вдоль дороги тянулись дома пригородов, одноэтажные, двухэтажные, с палисадниками и подстриженными кустами, с фонарями на столбах и припаркованными машинами у тротуаров. Американский пригород в октябре семьдесят второго это дубы в красном и желтом, кленовые листья на газонах, тыквы на крыльцах, до Хэллоуина осталось две недели.
Мэйпл-авеню в Силвер-Спринге означало улицу, название которой вполне подходило к содержимому. Клены по обеим сторонам, старые, с толстыми стволами и раскидистыми кронами, листва начинала краснеть, но еще держалась.
Дома двухэтажные, каркасные, обшитые вагонкой, выкрашенные в белое или светло-серое, с крыльцами, почтовыми ящиками на столбиках и гаражами на одну машину. Штакетники вдоль тротуаров, у некоторых покосившиеся.
Газоны подстрижены, не идеально, но прилично. Грабли прислонены к забору у соседского дома, кто-то не закончил уборку листьев.
Дом Паркеров стоял на правой стороне, ближе к перекрестку. Белая вагонка, зеленые ставни, крыльцо в три ступени, на перилах жестяное ведро с увядшими хризантемами.
Окна первого этажа светились теплым желтым, занавески задернуты наполовину. На подъездной дорожке бежевый «Шевроле Импала» шестьдесят девятого года, семейная машина Дэйва, чистая, ухоженная, без ржавчины. Дэйв любил машины и следил за ними, в отличие от меня.
Я припарковался у бордюра, за «Импалой». Выключил двигатель.
Достал бутылку вина с заднего сиденья, темно-красная этикетка, «Бардолино», итальянское, легкое, то, что Дэйв называл «нормальное вино для нормальных людей».
Николь вышла из машины, одернула пиджак, поправила сумочку на плече. На секунду остановилась и оглядела улицу, быстро, коротко, справа налево, зафиксировав припаркованные машины, пешеходов, освещение.
Инстинкт. Не паранойя, а рабочая привычка, привитая месяцами стояния у дверей правительственных зданий, оценить обстановку, запомнить выходы, отметить все, что выбивается из нормы. На тихой пригородной улице в Силвер-Спринге нам ничего не грозило, но Николь все равно проверила.
Потом повернулась ко мне и кивнула. Пошли.
Дверь открыл Дэйв. Клетчатая фланелевая рубашка, красно-черная, такие продаются в «Сирс» за четыре доллара.
Рукава закатаны до локтей, галстука нет. Лицо расслабленное, пятничное, без той собранности, с какой он появляется в офисе по утрам.
В левой руке банка пива «Миллер Хай Лайф», золотистая этикетка, «Шампанское среди пива», так гласила реклама, и Дэйв находил это ужасно смешным.
— Заходите.
За спиной Дэйва, в глубине коридора, появилась Мэри. Невысокая, пять футов три дюйма, каштановые волосы до плеч, мягкое лицо с ямочками на щеках.
Двадцать три года, моложе Дэйва на три года, выглядела еще моложе. Фартук поверх клетчатого платья, на фартуке свежее пятно томатного соуса, продолговатое, у правого кармана. Улыбка теплая, открытая, та особенная улыбка хозяйки, встречающей гостей, в ней радушие, усталость от готовки и легкая нервозность, все в равных долях.
Мэри увидела Николь. На долю секунды глаза задержались, скользнули по пиджаку, по фигуре, по прямой осанке, по хвосту золотистых волос.
Не осуждение, не неприязнь. Просто мгновенное сравнение, непроизвольное, как рефлекс, женщина в фартуке с пятном соуса стоит перед женщиной с оружием в сумочке и значком Секретной службы.
Мэри сама этого, скорее всего, не заметила. Через секунду улыбка вернулась, уже ровная и приветливая.
— Добро пожаловать. — Протянула руку Николь. — Мэри. Дэйв столько о вас рассказывал.
— Николь. — Рукопожатие короткое и крепкое. — Спасибо за приглашение.
Я протянул Дэйву бутылку. Он посмотрел на этикетку, одобрительно хмыкнул и передал Мэри.
Мы вошли в дом.
Глава 13
Ужин
Внутри дом пах тушеным мясом. Густой, плотный запах говядины, томившейся в чугунной кастрюле не меньше трех часов, лук, морковь, картошка, бульон, лавровый лист.
«Янкипот», классическое блюдо пятничного ужина в семьях с двумя детьми и одной зарплатой, дешевая вырезка, фунта два с половиной, тушеная до мягкости с овощами. Мэри готовила по рецепту матери, Дэйв упоминал это не раз, каждый раз с одинаковым выражением блаженства на лице.
И еще один запах, слабее, но узнаваемый, это детская присыпка «Джонсонс», сладковатый, тальковый, поднимающийся от лестницы на второй этаж. На полу у нижней ступеньки лежал игрушечный самосвал «Тонка», желтый, стальной, с откидным кузовом, модель грузовика-самосвала, тяжелая, литая, из тех игрушек, на которые наступаешь босой ногой в темноте и потом хромаешь полдня.
Мэри перешагнула через него не глядя, машинальным движением человека, делающего это по десять раз на дню. Сверху доносились приглушенные звуки, возня, стук, тихий голос. Детей уложили час назад, но кто-то из них, судя по звукам, не спал и проверял, насколько далеко можно зайти.
Кухня тесная, но уютная. Плита «Дженерал Электрик» с четырьмя горелками и духовкой, белая эмаль, черные ручки-переключатели, на задней конфорке чугунная кастрюля с «янкипотом», крышка чуть приподнята паром.
Рядом кастрюля поменьше, алюминиевая, с картошкой. Холодильник «Кенмор», бежевый, двудверный, с хромированной ручкой и магнитами на дверце, рисунок ребенка, дом, дерево, солнце и фотография Дэйва в форме, видимо с торжественного вечера на работе.
Дэйв открыл холодильник, достал пиво, еще одну банку «Миллер Хай Лайф» для себя, предложил мне. Я взял. Николь покачала головой.
— Вино? — спросила Мэри. — Откроем вашу бутылку?
— Если можно, — сказала Николь. — Спасибо.
Дэйв поддел крышку о край столешницы, привычка, оставившая на деревянной кромке десятки мелких вмятин. Мэри достала из ящика штопор, открыла «Бардолино», разлила в два стакана. Простые стеклянные стаканы с толстым дном, без ножки, винных бокалов у Паркеров не водилось.
Обеденный стол стоял в столовой, отделенной от кухни широкой аркой без двери. Стол прямоугольный, дубовый, на шесть мест, покрытый клеенчатой скатертью в бело-красную клетку.
Сервировка простая, фаянсовые тарелки с синей каемкой, ножи и вилки из нержавейки, бумажные салфетки в пластиковом стаканчике. В центре стола хлебница с нарезанным белым, «Уандер Бред», мягкий, пухлый, в прозрачной упаковке с цветными кружками.
Дэйв принес кастрюлю с «янкипотом» из кухни, поставил
