с крыши трехэтажного дома. Температура около пятидесяти градусов по Фаренгейту, ни дождя, ни солнца, просто ровная серая пелена от горизонта до горизонта.
Дэйв ждал у бордюра на Мэйпл-авеню, в восемь ноль-ноль, как договаривались. Я подъехал на «Фэрлэйне», Дэйв сел на пассажирское, хлопнул дверью. В руке бумажный стакан с кофе из кухни, на куртке след томатного соуса, видимо, Мэри опять готовила с утра, или не отстирала вчерашний фартук, или и то и другое.
— Доброе утро, — сказал я.
— Суббота, — ответил Дэйв, подняв указательный палец вверх. Как будто этим все сказано.
Я выехал на Джорджия-авеню, на юг, к центру. В субботу утром пригороды Силвер-Спринга пустые, ни школьных автобусов, ни служебных машин, только редкие ранние покупатели у дверей «Пиплс Драгстор» на углу и почтальон в серо-голубой форме, катящий тележку по тротуару.
От Силвер-Спринга до Анакостии через центр Вашингтона около сорока минут, если ехать по Шестнадцатой улице на юг, потом по Пенсильвания-авеню на юго-восток и через мост Одиннадцатой улицы. Маршрут простой, я проложил его накануне вечером по карте «Рэнд Макнэлли» на кухонном столе, пока Николь мыла посуду после разогретого супа «Кэмпбеллс».
Шестнадцатая улица тянулась через весь город, от окраин Мэриленда до Белого дома, длинная и прямая, как линейка. По обе стороны сначала жилые дома пригорода, потом посольства и особняки дипломатического квартала, потом парки и церкви, и наконец Лафайет-сквер, с фонтаном и деревьями, за оградой Белого дома.
По субботам на площади у Белого дома стояли пикетчики, полдюжины человек с плакатами про Вьетнам, полицейский на лошади наблюдал с расстояния. Обычная картина семьдесят второго года, привычная, как газетный заголовок про Уотергейт.
Я повернул на Пенсильвания-авеню, мимо здания ФБР, огромного бетонного куба на углу Девятой улицы, безликого, тяжелого, с узкими окнами, похожими на бойницы. В субботу здание выглядело еще мрачнее, чем в будни, без людей у входа, без флага на ветру, просто серый бетон на фоне серого неба.
Дальше мимо Капитолия, по Пенсильвания-авеню на юго-восток. Район менялся на глазах, мраморные фасады правительственных зданий уступали место кирпичным домам Кэпитол-Хилл, потом жилые кварталы редели, появлялись пустыри, забитые досками витрины, мусор на тротуарах. К востоку от Капитолия Вашингтон превращался в другой город, беднее, темнее, обделенный федеральными деньгами и туристическими маршрутами.
Мост Одиннадцатой улицы через реку Анакостию стальной, двухполосный, с ржавыми перилами и трещинами в асфальте. Внизу река, узкая, мутная, с заболоченными берегами и запахом стоячей воды и ила.
На том берегу Анакостия. Район, куда таксисты не ездят после темноты, и где полиция округа Колумбия патрулирует реже, чем следует.
За мостом я свернул направо, на Мартин-Лютер-Кинг-авеню, и поехал на юг, вдоль берега. Жилая застройка закончилась быстро, двухэтажные дома сменились одноэтажными, потом одноэтажные уступили место складам, мастерским и мелким фабрикам.
Промышленная зона восточного берега Анакостии тянулась от моста до самого устья реки, длинные кирпичные постройки, металлические ангары с плоскими крышами, огороженные территории с грузовиками и штабелями поддонов, ржавые контейнеры у рельсовых путей. Между складами пустыри, поросшие бурьяном, с колеями от тяжелой техники. На заборах рекламные щиты, потемневшие от непогоды: «Курите Мальборо», «Пепси выбор нового поколения», «Голосуйте за Никсона, четыре новых года».
Запах. Машинное масло, дизельный выхлоп, речная тина, мокрый кирпич.
Промышленный запах, плотный, маслянистый, оседающий на языке. По субботам зона замирала, ворота закрыты, парковки пусты, ни одного рабочего, ни одного грузовика. Только ветер с реки гнал по асфальту обрывки газет и пустые банки из-под «Шлица».
Говард-роуд отходила от Мартин-Лютер-Кинг-авеню направо, в сторону берега. Узкая, без разметки, асфальт в выбоинах, по обе стороны складские здания и заборы из гофрированного металла. Уличных фонарей два на всю длину, оба на дальнем конце, у поворота к реке.
Номер сорок семь стоял в середине улицы, на правой стороне.
Я проехал мимо, не сбавляя скорости, стандартная процедура первичного осмотра, не останавливаться перед объектом, проехать до конца улицы, развернуться, вернуться и припарковаться на расстоянии. Дэйв молча смотрел в окно, запоминая.
Здание одноэтажное, кирпичное, примерно шестьдесят футов в длину и тридцать в ширину. Красный кирпич, потемневший от времени и копоти, швы между кирпичами крошатся.
Плоская крыша с рубероидным покрытием, на краю согнутая водосточная труба, нижний конец болтается в дюйме от земли. Три окна по фасаду, узкие, высоко от земли, на уровне груди, все три затянуты коричневой бумагой изнутри.
Бумага плотная, крафтовая, приклеена аккуратно, без зазоров, без щелей по краям. Не то небрежное заклеивание газетами, какое встречается в заброшенных зданиях, а намеренное, тщательное закрытие обзора.
Ворота. Двустворчатые, металлические, выкрашены в серый, краска облупилась по нижнему краю, обнажив ржавчину.
Навесной замок, крупный, стальной, марки «Мастер Лок», серия 3, стандартный, около четырех дюймов корпус, закаленная стальная дужка. Замок новый на фоне ржавых ворот он блестел, как золотой зуб в гнилом рту. Кто-то поменял замок недавно, неделю, может, две назад.
Я развернулся в конце улицы, у бетонного барьера перед спуском к воде, и вернулся назад. Припарковался в восьмидесяти ярдах от склада, на противоположной стороне, у забора соседней территории, обозначенной табличкой «Капитал Мэшинери Инк. Промышленное оборудование».
Ворота закрыты, стоянка пуста. Отсюда склад номер сорок семь просматривался полностью: фасад, ворота, полоска боковой стены, подъездная площадка перед воротами.
Заглушил двигатель. Опустил стекло на дюйм, впустив воздух, машинное масло, река, сырой кирпич.
Дэйв допил кофе, смял стакан и убрал в карман куртки.
— Ну? — сказал он.
— Смотри на ворота.
Дэйв посмотрел. Потом наклонился вперед, сузил глаза.
Перед воротами, на асфальте подъездной площадки, пятно. Темное, маслянистое, неправильной формы, примерно три фута в длину и полтора в ширину.
Расположение справа от ворот, в том месте, где останавливается машина, когда водитель выходит открыть замок. Пятно свежее, края четкие, не размытые дождем, не затертые колесами. Асфальт вокруг сухой, серый, пыльный, а пятно влажное, блестящее, с радужными разводами на поверхности.
— Масло, — сказал Дэйв. — У кого-то протекло. Картер или прокладка.
— Свежее.
— Часов шесть-восемь. Может, десять. Ночью или ранним утром.
Я открыл дверь и вышел из машины. Дэйв остался, по протоколу парного наблюдения один выходит, второй прикрывает из машины, рука на оружии, глаза на объекте. Протокол, конечно, рассчитан на ситуации с угрозой, а не на пустую промзону субботним утром, но привычка соблюдать правила осталась, никуда не девалась.
Я пересек улицу, подошел к складу. Остановился в десяти футах от ворот, не ближе.
Осмотрел здание, без спешки, методично, слева направо, снизу вверх. Кирпичная кладка, трещины в растворе, водосточная
