на деревянную подставку. Снял крышку, густой пар поднялся к потолку, с ароматом мяса, лука и тимьяна.
Взял большой нож и начал резать говядину прямо в кастрюле, на куски, против волокон, привычными движениями, не повара, а мужчины, разделывающего мясо по пятницам вот уже три года.
Мэри разложила овощи по тарелкам, картошку, морковь, кусочки сельдерея, залила бульоном. Николь поднялась со стула.
— Давайте помогу.
— Нет-нет, вы гость, — сказала Мэри. — Садитесь.
Николь посмотрела на нее, потом на кастрюлю, потом снова на Мэри. Вежливая война, короткая, беззвучная, длившаяся ровно две секунды.
Затем Николь села. Мэри поставила перед ней тарелку. Короткая улыбка с обеих сторон означала ничью.
Мы ели и разговаривали. Сначала о деле, осторожно, по верхам, потому что Мэри не имела допуска к деталям расследований, и Дэйв знал границу, за которой служебное переходит в секретное.
— Кауфман закрыт, — сказал Дэйв, подбирая хлебом остатки бульона с тарелки. — Прокурор Дженнингс получил материалы, Чен подтвердил совпадение чернил. Месяца через два суд. Можно выдохнуть.
— Первый раз за месяц ужинаешь дома в пятницу, — сказала Мэри. Голос ровный, интонация нейтральная, но глаза говорили яснее слов, это не шутка, это факт, и я веду счет.
Дэйв открыл рот, чтобы что-то ответить, потом передумал и отхлебнул пива.
Разговор сместился на другую тему. Мэри повернулась к Николь.
— Вы давно в Вашингтоне?
— Два года. Перевелась из филадельфийского отделения.
— И чем занимаетесь? Дэйв говорил, но я не все расслышала.
— Секретная служба. Охрана правительственных зданий, протоколы безопасности, иногда иностранные делегации.
Мэри помолчала секунду.
— Охрана президента?
— В том числе, — сказала Николь. — Но это пока обсуждается. Бюрократия тормозит процесс.
Пауза. Мэри смотрела на Николь, открыто, не пряча взгляд, и в этом взгляде читалось нечто сложное, не зависть, не восхищение, а что-то среднее, что-то похожее на воспоминание о том, каким мог бы сложиться ее путь.
Мэри работала медсестрой до первого ребенка. Потом родился второй.
Потом стало не до медсестры, а потом прошло время, и вернуться стало уже не так просто. Сейчас она сидела за столом в фартуке с пятном соуса и слушала женщину, у которой в сумочке лежал пистолет и значок федерального агента.
Дэйв, не всегда улавливающий подтекст, потянулся за хлебом и сказал, обращаясь ко мне:
— Помнишь, Дженнифер всегда говорила, что ненавидит пятничные вечера без тебя?
Фраза вылетела легко, по-дружески, без задней мысли, просто вспомнилось, зацепилось одно с другим, пятница, ужин, женщины за столом. Дэйв не имел в виду ничего плохого. Просто произнес имя, не подумав, что за столом сидит другая женщина.
Мэри слегка напряглась. Почти незаметно, опустила вилку чуть медленнее, чем нужно, положила на край тарелки.
Я поднял стакан с пивом и отпил. Ничего не сказал.
Николь посмотрела на меня боковым взглядом, коротко, на полсекунды. Потом повернулась к Дэйву.
— Я слышала, Итан рассказывал про это. Жаль, что не сложилось.
Тон ровный, без натяжки, без подтекста. Три слова, закрывающие тему так аккуратно, что Дэйв даже не успел почувствовать неловкость.
Он кивнул, понял, что ляпнул лишнее, и переключился на «янкипот», попросил добавки, похвалил Мэри за мясо, и разговор выправился, как лодка после легкого крена.
Через полчаса Мэри встала убирать тарелки. Собрала две, понесла к кухне.
Николь поднялась следом, взяла оставшиеся тарелки, не спрашивая. Мэри обернулась, открыла рот, чтобы сказать, что «вы гость», но Николь уже шла к раковине. Мэри закрыла рот и улыбнулась, чуть иначе, чем раньше, теплее, проще, как улыбаются не гостю, а хорошо знакомому человеку.
Из кухни потекли звуки, плеск воды в раковине, звяканье тарелок, негромкие голоса. Слов не разобрать, только интонации, Мэри что-то спрашивала, Николь отвечала, коротко, потом длиннее.
Потом послышался смех, короткий, искренний, обе рассмеялись одновременно, и звук получился неожиданно легким, как будто две совершенно разные женщины вдруг засмеялись над одной и той же смешной вещи.
Дэйв посмотрел в сторону кухни. Потом на меня.
— Кажется, они нашли общий язык.
— Да. Николь умеет это делать.
Дэйв изучал меня секунду, так, как рассматривают знакомого человека, в котором заметили что-то новое.
— Ты стал другой с ней. Это заметно.
Я не стал спрашивать, что он имеет в виду. Допил пиво и промолчал.
Вскоре Мэри ушла наверх, один из детей все-таки встал, звуки возни переросли в отчетливый плач, и она поднялась по лестнице, перешагнув через желтый самосвал «Тонка», машинально, не глядя на него.
Дэйв вынул из шкафа бутылку «Джим Бим», плеснул в два низких стакана, толстостенных и граненых. Протянул мне один.
— Николь?
— Кофе, если можно. Я могу приготовить сама.
— Конечно. Мэри показала, вам где зерна? — сказал Дэйв. — На полке, слева от плиты. Кофемолка ручная, «Пробат», рядом стоит.
Николь кивнула, прошла в кухню. Я слышал, как она открыла банку с зернами, засыпала в кофемолку, начала крутить ручку, мерный скрежет жерновов, негромкий, ритмичный.
Потом зашипел газ на конфорке, звякнул кофейник. Николь варила кофе привычно, спокойно, как у себя дома, в маленькой квартире на Двадцать пятой улице в Фогги-Боттом, где стоял такой же кофейник и так же пахло свежемолотыми зернами по утрам.
Перешли в гостиную. Небольшая комната с ковром, диваном, двумя креслами и журнальным столиком.
На стене фотография со свадьбы, Дэйв в парадном костюме, Мэри в белом, оба моложе на три года и пока без двоих детей.
На полке рядом с телевизором «Зенит», модельный самолет «Ф-4 Фантом», склеенный из набора, вероятно Дэйвом, одно крыло чуть кривое, декали на хвосте наклеены не совсем ровно. Детская присыпка и клей для моделей, два запаха, определяющие дом Паркеров точнее любого адреса.
Дэйв сел в кресло, вытянул ноги, ботинки скинул еще в прихожей, носки серые, на левом дырка у мизинца. Потянулся к телевизору, включил.
Экран засветился голубоватым, потом появилась картинка, студия Эн-Би-Си, ведущий за столом, заставка вечерних новостей. Голос четкий, хорошо поставленный: «…сенатор Эрвин заявил, что расследование деятельности предвыборного комитета президента Никсона…»
Дэйв выключил телевизор. Ручка щелкнула, экран погас.
— Уже тошнит от этого.
Я сел на диван. Виски в стакане янтарное, теплое, с запахом дуба и кукурузы. «Джим Бим», четыре доллара за бутылку, стандартный бурбон среднего класса, тот самый, что стоит в шкафу у каждого второго агента ФБР и каждого третьего полицейского.
Николь вернулась с чашкой кофе, белой фаянсовой, с голубой каемкой, из того же сервиза, что и тарелки для ужина. Села в
