когда у нас все случилось в тот единственный раз.
Я еще хочу. Я с ним все хочу!
Такой видный мужик не должен жить с прости господи. Он должен жить со мной…
Если бы еще не эти его сыночки. Честное слово, мелкие скоты! Они были со мной предельно милы, пока маму их из дома не выперла. Стоило мне попасть в дом, привезти документы или костюм Миграна Аветовича из химчистки, как они ходили за мной хвостом, осматривали и облизывались. А теперь я чувствую, от них можно ждать любой подлянки.
Чуть не оставили меня сегодня днем снаружи, заперли дом, ироды. А на улице, вообще-то, минус! Повезло, что вход с гаража был открыт, иначе околела бы. Все доложу их папочке, когда он вернется.
К слову, не мешало бы хозяину этого дома наконец-то хоть раз зажать меня где-нибудь в уголке.
Ведь самостоятельно я от него при всем желании не забеременею.
Подхожу к окошку на втором этаже, выжидательно смотрю на улицу.
Миграна Аветовича все нет и нет…
Наконец не удерживаюсь, пишу ему, спрашиваю, когда приедет.
Он отвечает странно: «Жди, скоро приеду, и будет у тебя задница гореть!»
Интересно, это он в каком смысле?
Глава 23. Задница
Мигран
— Давайте, собирайте все! — рычу на близнецов.
Парни не горят желанием собирать с тротуара покупки Ульяны. Поднимают продукты и морщатся, будто они не на земле полежали, а в помойке.
— Смысл все тут собирать, — ворчит Артур. — Все равно с пола есть нельзя…
Вообще-то, на улице минус три и продукты даже не особенно запачкались, ведь лежали фактически на корочке льда. Кроме того, все упаковано. Да и в процессе термической обработки микробы также убиваются. Однако мои брезгливые сыновья в корне не согласны с тем, что оброненное на улице годится в пищу.
Балованные они у меня. Балованные и нищеты не знавшие! Когда не то что упавший пакет молока с земли было не зазорно поднять, но даже конфету, кем-то надгрызенную и наполовину растаявшую на солнце, урвать считалось за счастье…
Давно это было, когда мои родители чуть ли не побирались, пока на ноги не встали. Я еще совсем мелкий был, лет шесть или около того. Но хлебнул так, что помню до сих пор.
Поэтому всю жизнь вкалывал, чтобы ни одно из моих чад не познало той нищеты.
Нищеты они не познали.
Как и таких вещей, как бережливость, разумный подход к тратам, ценность того, что имеешь. Порядком зажрались.
А еще, кажется, они у меня клинические идиоты или попросту недоразвитые, раз всерьез решили вот так помирить родителей. И я, идиота кусок, повелся на их сказку по телефону, что мама просила помочь забрать вещи.
— Я сказал, все собрать! — Продолжаю ругаться на близнецов и кручу телефоном так, чтобы фонарик осветил все безобразие, которое творится на тротуаре. — Аккуратнейшим образом, чтобы ничего не осталось. Собрать и отнести на мусорку. Сейчас пойдем за новыми продуктами.
Близнецы стонут, но слушаются. И вправду собирают все до единого пакетика разрыхлителя для теста.
Потом все это дело выкидывают на радость какой-то бомжихе. Еще бы, не каждый день люди выбрасывают новые кастрюли и сковородки с кучей свежих продуктов.
Сыновья шагают со мной в супермаркет, по дороге ворча про усталость и голод. Не слушаю их, мне их даже не жалко в этот момент.
Беру тележку, оглядываюсь по сторонам и сгребаю с полок все, что, по моему мнению, может пригодиться Ульяне. Не морить же ее голодом! Сама за едой сегодня вряд ли выберется. А она, вообще-то, беременная.
Забив под завязку целых шесть самых больших пакетов, какие только находятся в супермаркете, мы идем назад. Каждый с поклажей в обеих руках.
Нам везет, проходим за какой-то парочкой, сгружаем все эти пакеты у двери квартиры Ульяны.
Звоню в квартиру я.
Естественно, Ульяна и не думает открывать.
И правда, зачем это — со мной разговаривать. Лучше сидеть там за дверью и с упоением дуться на мужа, детей, всю семью… Мы ж ей не дороги ни разу, наверное.
— Ульян, возьми хоть продукты! — Стучу в дверь еще громче.
Результат тот же, никакой.
— Мама очень упрямая, — ворчат близнецы.
Мне остается только скрежетать зубами от злости и бессилия.
Уходим несолоно хлебавши.
А впрочем, я уже ни на что сегодня не рассчитывал.
Отнеся продукты Ульяне, я закидываю близнецов к бабушке. Им полезно искупаться в лучах ее настырной любви. Пусть потерпят старших родственников денек-другой, авось наберутся уму-разуму.
Там ни в приставку поиграть, ни в телефоне зависнуть. Суровая бабушка найдет им занятие. Пусть с дедушкой в нарды играют и пироги жуют, моя мать, поди, напекла уже дюжину-другую, жаловались ведь, что голодные.
Сам же еду домой злой, как сто чертей.
Разгребать завалы дерьма, которое не пойми откуда свалилось на мою голову.
Ульяна тоже хороша! Как будто не женщина. Нет чтобы выслушать, отставить эмоции и попытаться по-человечески понять, что я не со зла. Что я из большой любви все сотворил!
Если б не любил ее больше жизни, разве отреагировал бы так на известие о том, что она как по расписанию катается в гостиницу? Все из любви, из-за сильнейшей, неконтролируемой ревности.
Честно сказать, во мне все эти часы жила уверенность, что если расскажу Ульяне все как было, объясню по-человечески, по какой причине ее выгнал, то она вернется. Подуется, пообижается, но вернется со мной домой.
И от того, с каким гневом она отвергла идею того, чтобы я ее забрал, на душе стало так тошно, что хоть вой.
Оно понятно, что разговор получился скомканный и неправильный. Но она ведь могла не рубить с плеча так уж рьяно.
Ну а то, что я Розу из дома выгнать забыл или хотя бы отменить задание снимать сториз — тут уж сам дебил, разумеется. Тут мне был никто не помощник, сам все испортил.
С какой стороны ни глянь, всюду какая-то волосатая немытая жопа…
Приезжаю ко двору, выхожу из машины, иду домой.
— Роза! — ору во все горло.
А ее будто бы и нет.
Обхожу хоромы и наконец нахожу эту идиотку в спальне на кровати. Сама в красной кружевной ночной рубашке, сидит широко расставив ноги.
Поигрывает какой-то откровенно странной хреновиной: розовой, скорей всего силиконовой, напоминающей пробку с удлиненным округлым концом.
— Мигран Аветович, — говорит Роза с придыханием. — Вы что-то там говорили про попу, вот я нашла у себя в сумочке соответствующий инструмент, чтобы было легче растянуть.
