уже знал. Я знал, зачем он пришёл.
Хэмиш уставился на меня, и печаль в его карих глазах превратила мои внутренности в кашу. В лучах утреннего солнца покрытый льдом кабинет сверкал, как бриллиант изнутри. Это было прекрасно. Я ничего этого не видел.
‒ Я отсылаю их прочь, ‒ прохрипел я. ‒ Ведьма… Она пыталась обмануть меня. Инкуб работает с ней. Они хотят добраться до Оракула. Я им этого не позволю. Я прикажу им немедленно уйти, ‒ мои мольбы превратились в невнятный лепет, слова путались. ‒ Я сделаю это немедленно, любимый. Я не хочу, чтобы они были здесь. Я не хочу...
Хэмиш скользнул назад, часть его плеча прошла сквозь дверной косяк.
‒ Нет! ‒ я схватился за край стола. У меня перехватило горло. ‒ Не надо… Пожалуйста, прости меня. Мне так жаль.
Солнечный свет падал на кабинет косыми лучами, в нескольких дюймах от кончиков ботинок Хэмиша, которые начали тускнеть.
‒ Не надо, ‒ выдохнул я, отодвигая стул. На моей одежде образовались трещины от льда, когда я, спотыкаясь, обошёл стол, роняя свитки на покрытый инеем пол.
Взгляд Хэмиша оставался печальным, его волосы потеряли свой цвет, а ноги стали прозрачными. Его кожа посерела.
‒ Нет!
Я подался вперёд, поскользнулся на ледяном полу и сильно ударился. Мои бедро и локоть ударились одновременно, раскаленная добела боль пронзила меня насквозь. Я поднялся на колени.
Спереди на гамбезоне (прим. перев. ‒ кожаная куртка под доспехи) Хэмиша проступила кровь, превратив коричневую ткань в чёрную.
‒ Не надо, ‒ прошептал я, но осознание того, что последует дальше, не уменьшило ужаса. Кровь стекала с его бледных губ. Она растекалась по его груди и животу, как ужасные ручейки, вытекающие из глубокого источника.
Он отодвинулся, не сводя с меня глаз.
Но он бы и так сделал. Он всегда уходил от меня.
‒ Прости, ‒ прохрипел я. ‒ Мне жаль.
Кровь пропитала Хэмиша до пояса, она была такого же серого цвета, как его кожа и волосы. Она рекой текла по его подбородку. Я не мог остановить это. Я никогда не был в состоянии остановить это. Однажды его кровь пропитала мои руки. Так много. Мои пальцы задрожали при воспоминании о том, как я пытался поднять его с земли и положить обратно.
‒ Не уходи, ‒ взмолился я, но мольба была такой же тщетной, как и в первый раз. Сейчас, как и тогда, мои колени онемели от холода, и я опустился на колени и помолился любому богу, который согласился бы меня выслушать. Я молился и Хэмишу, но он был так же молчалив, как боги много лет назад.
Влага стекала по моим щекам и замерзала на коже.
Слёзы.
Невозможно.
Невозможно.
Но они были твёрдыми и настоящими под моими пальцами, когда я дрожащими руками прижал их к бороде. Соленые сосульки образовались в уголках моих губ, и боль вернулась в грудь. Я цеплялся за это, задыхаясь от эмоций, которые поднимались из пыльных уголков моего сознания. Одно за другим они обрушивались на меня: замешательство, сожаление, печаль.
Последняя была как струп, сорванный с раны. Острая и безжалостная, она разрезала меня на части, вырывая влажные, дрожащие вздохи из моего горла. Когда я потянулся к Хэмишу, из меня вырвались животные звуки, и новые слёзы замерзли, едва успев пролиться.
‒ Она прокляла меня, ‒ сказал я между всхлипами. ‒ Должно быть, она так и сделала.
Пиво.
Инкуб отвлек меня в Большом зале, а ведьма отравила напиток. Мысленно я увидел, как кувшин разливается по коридору. Увидел, как я опрокидываю его и осушаю, прежде чем сесть за свой стол.
Она отравила меня, заставив чувствовать. Парень был молод и слишком неопытен, чтобы сражаться со мной. Ведьма не могла сравниться со мной ни по силе, ни по могуществу. Поэтому она прибегла к коварной тактике своего вида.
‒ Я отсылаю их, ‒ сказала я Хэмишу. ‒ Прости.
Я сожалел о стольких вещах.
Мягкие, печальные карие глаза не отрывались от моих. Хэмиш отошёл назад…
‒ Не надо! ‒ закричал я, ползком продвигаясь вперёд. ‒ Не оставляй меня снова!
Он превратился в ничто. Исчез.
Пиво подошло мне в горло и выплеснулось изо рта. Оно застыло, как только попало на пол. Пива было немного, но мой желудок, казалось, этого не замечал, и спазмы продолжались. Я тяжело дышал, стоя на четвереньках, сопли и слезы замерзали на моём лице. В конце концов, рвота перешла в рыдания, и я рухнул на бок. Боль не утихала, пульсирующая, зияющая пустота, которую невозможно было заполнить.
Воспоминания о Хэмише затопили мой разум, наполняя мою голову образами нас, скачущих верхом по полям, смеющихся и шутящих. Я видел, как мы лежим в постели, вплетенные друг в друга, и пот остывает на нашей коже. Мы вместе шли в бой. Вместе проливали кровь. Вместе любили. Я любил его, я любил его, а он умер.
Это горе не убило бы меня, потому что оно было ненастоящим. Никакое колдовское проклятие не смогло бы разрушить мои клятвы. Мое сердце было тяжелым грузом в груди, его удары были такими же тихими и холодными, как ледяная комната вокруг меня. Но печаль тоже была тяжким грузом. Это замедлило бы меня и подвергло бы опасности Оракула.
Кряхтя, я с трудом поднялся на ноги. Это сделала ведьма, и она не покинет Белые врата, не ответив за свое преступление. Если я мог чувствовать печаль, я могу чувствовать и другие вещи.
Например, решимость. Я позволил этому чувству наполнить меня, когда вошёл в свою комнату и подошёл к раковине. Вода была ледяной, и я со злостью ударил по ней кулаком.
«Да», ‒ подумала я, когда кровь капала с моих пальцев в холодную воду. «Мне бы это тоже не помешало».
Глава 11
Джорджи
‒ Где ты, чёрт возьми, пропадаешь, Кэллум МакЛиш? ‒ раздражённо спросила я, дрожа у окна. Моё сердце замерло при виде снега, который, казалось, был по меньшей мере на десять футов выше, чем вчера. Буря миновала, но надвигалась другая. На горизонте собирались зловещие тучи, обещая новую метель. Если у нас с Кэллумом была хоть какая-то надежда добраться до Оракула сегодня, нам нужно было как можно скорее покинуть Белые врата.
Но это было трудно сделать, поскольку Кэллум пропал. После беспокойной ночи, проведённой на продавленном матрасе, у меня всё болело. Тем временем Кэллум спал как убитый, его тихий
