В конце песни спонтанно рождался жгучий танец. Раздираемые желанием подражать взрослой страсти, мы били себя по ляжкам, груди, пяткам, трясли плечами.
Были песни и «жальные».
Там вдали, где заходит луч солнца,там вдали бушевала река,поселился там табор цыганей,там красивая Аза жила.
Помню, что Аза эта полюбила на свою погибель русого парня и зарезала его от ревности.
Аза ближе и ближе подходит,вынимает серебряный ножи красивому русому парню в сердце сунула —хлынула кровь.
Потом бедняга Аза бросилась в реку, как водится в таких случаях у цыган.
И, бросаясь в реку, закричала:«Не любите цыган никогда!»
Закончив песню, мы молчали и понимающе кивали головами: мол, с любовью не шутят, ясное дело.
В нашем репертуаре были песни и не столь душещипательные: «У моря, у синего моря», «Хмуриться не надо, Лада», «Опять от меня сбежала последняя электричка», «Черный кот»… Каждый хотел исполнить соло. Выходили на середину площади перед магазином (на нашу постоянную сцену) к фонарному столбу и, подражая любимым певцам, во все свои неокрепшие легкие горланили репертуар современной эстрады.
Моей коронкой было «Огромное небо одно на двоих». Подражая Пьехе, я поправляла на щеке несуществующий локон и делала французский акцент. Еще на славу удавалась мне песня из «Кавказской пленницы» про белых медведей. Я была внешне очень похожа на Наталью Варлей и, на зависть подругам, лихо танцевала твист.
У Нанки была одна любимая песня:
Осень. За окнами август.От дождя потемнели кусты,но я знаю, что я тебе нравлюсь,как когда-то мне нравился ты-ы-ы-ы…
Одной рукой держась за столб, широко отбросив другую, Нанка накручивала круги и страдала нешуточно. То нежно касаясь столба кончиками пальцев, то вдруг резко выглядывая из-за него, как хищный зверь, то прислоняясь к нему спиной, она пела соседнему дереву, как будто там сидел ее любимый пацан. Это было эффектно, мне нравилась ее свободная манера держаться за столб, я гордилась ею. Уже тогда она пела лучше всех… Слушая ее, мы прекращали дурачиться и чувствовали себя глупыми, маленькими…
Песен мы знали много и пели до хрипоты. Когда «камерная сцена» нам надоедала, мы клали руки на плечи друг другу и так, обнявшись, растянувшись шеренгой, шли по Городку, горланя песни, как пьяные мужики. Внезапно появлялась какая-нибудь нервная тетка и, уперев руки в боки, громко советовала нам переместиться ближе к своим дворам и устраивать «кошачий концерт» там. Мы нехотя прощались, с досадой осознавая, что хоровое пение в нашем Городке не скоро будет востребовано и оценено по достоинству.
Если бы не моя учеба, может быть, Нанка стала бы певицей. Но она всегда взваливала на себя тяжелый конец бревна, а мне оставляла легкий. Теперь, выйдя замуж за шведа и живя в Швеции, работает с хорами, но сама не поет. Совсем не поет.
Около подземного перехода у метро «Алексеевская» наблюдаю такую картину: бежит здоровенный пес через всю площадь и со всего маху бросается на грудь бомжу. Начинает лизать лицо и радостно выть. Тот кричит своим дружкам: «Мужики! Рекс вернулся! Идите сюда!» Те подбегают и давай Рекса обнимать, трепать. Рекс тоже, надо сказать, в ласках не утончен и покусывает их, будь здоров, бомжи вскрикивают от боли. Потом один другого спрашивает: «Сколько у нас там бабла?» И, получив ответ, распоряжается: мол, этого нам не покупай, а купи Рексу то, что он любит. Во как!
Тут же еще одну картину вспоминаю. Рядом с нашим рынком, около магазина «Спорт», в ухоженном скверике, где гуляют прилично одетые люди, на скамейке лежит бомж. Голова его покоится на коленях женщины, которая… читает книгу. Рядом стоят пакеты с их тряпьем, он спит, она машинально перебирает его волосы и… читает книгу! Пробегают чистенькие дети, что-то кричат друг другу. Громко кричат. Она приставляет палец к губам и говорит им: «Тс-с!»
Мне захотелось достать мобильный и незаметно снять на видео эту пару, чтоб потом показать Катьке. Но женщина вдруг подняла глаза и посмотрела на меня. Взгляд был спокойный и чистый. Устыдившись, я прошла мимо.
Счастливый мусорщик
В Городок приезжала мусорная машина. Она останавливалась между сараями. Из кабины выходил дядька замусоленного вида и, держа в руке большой колоколец, звонил в него изо всех сил. Люди тащили свои ведра и вываливали содержимое в кузов. Не все попадало в цель, кое-что оседало около машины, тогда водитель брал метлу или лопату и, бормоча себе под нос «каеха, раззява косорукая», собирал рассыпанное. Детвора, отталкивая друг друга, умоляла дядьку дать хоть разочек в жизни звякнуть колокольчиком. Дядька напрягал в раздумьях морщинистое лицо и неожиданно соглашался. Почти отрывая дверь машины, орава кидалась в прокуренную кабину и с потрескавшегося дерматинового сиденья цапала заветный колоколец. Сразу несколько рук держали деревянную ручку звонкого металла и расшатывали его веселый язык. В борьбе за право обладания этим музыкальным инструментом звук у нас получался тусклый и ленивый. Дядька с отвращением морщился и, не выдержав, пробирался через нас к своему скипетру со словами: «Цыц, хивря, смотри, как надо!»
Колоколец в его руке звучал так заливисто и звонко, что закладывало уши. Лицо его преображалось, освобождалось от морщин, в глазах появлялся покой. И казалось, нет в мире человека счастливее и чище, чем этот странный мусорщик, бьющий в свой медный, сияющий на солнце стакан.
Цветок
Однажды в Швеции мы с Нанкой, гуляя по лесу, остановились у деревянного столба с надписью: «На этом месте в начале девятнадцатого века был казнен разбойник-душегуб из Варгорды». Надя рассказала мне историю этой казни.
В соседнем городе Алингсосе вынесли смертный приговор преступнику, убивавшему и грабившему людей на дорогах. Так как он был родом из Варгорды, то и повезли его на казнь в родной город. В лесочке на поляне собрался народ. Дело было весной. В телеге привезли преступника в наручниках. Спокойно выслушав приговор, он выпил бутылку вина, востребованную им в качестве последнего желания, и смотрел на толпу с любопытством. Вдруг взгляд его остановился на цветке, росшем неподалеку. Он нагнулся, сорвал цветок, стал рассматривать и внезапно изумленно воскликнул: «Какой он красивый!» Толпа ахнула. Через минуту ему отрубили голову и бросили в телегу между ног обезглавленного тела. Рука казненного по-прежнему крепко держала цветок.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
