Внезапно Марию Ивановну пронзила мысль: «Приворотное зелье!» Ее душа мгновенно затрепетала, как сухой лист осины на осеннем ветру. Ведь это она принесла это колдовское питье в свой терем, собираясь из благих намерений напоить им Владимира. Однако злой рок распорядился иначе! Выходит, недаром говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад…
Очнувшись от мрачных раздумий, Мария Ивановна решительно поднялась со стула и, торопливо распрощавшись со Стахием, устремилась вон из его тесной холодной кельи на монастырский заснеженный двор. Там ее дожидались гридни, спешившиеся с коней, и крытый возок на ясеневых полозьях, запряженный тройкой серых длинногривых лошадей.
Весь двухверстный путь от Владычного монастыря до Серпухова Мария Ивановна проделала, толком не понимая, что с ней творится: она заливалась слезами от жалости к снохе Марии и в то же время проклинала себя за то, что приобрела у ведуньи приворотное зелье, угодившее в конце концов не в те руки. Марии Ивановне казалось, что это злой рок привел Прокла Ивановича к ней в дом. Ведь у нее же было недоброе предчувствие, когда он прибыл в Серпухов униженным просителем. Разве мало неприятностей доставил ей брат в недалеком прошлом и в детские годы! Ей надо было гнать его в шею!
Наконец думы Марии Ивановны перескочили на ключницу Домну. Почему она недоглядела? Где она была, когда негодяй Прокл тискал жену Владимира, задирая на ней платье? Как могла Домна допустить такое?!
«Я велю слугам отхлестать Домну розгами! – злилась Мария Ивановна, ломая себе пальцы. – Я оттаскаю ее за волосы! Эта мерзавка будет у меня в рубище ходить и свинарник чистить!»
Приехав домой, Мария Ивановна кинулась разыскивать ключницу. Объятая гневом, она сердито покрикивала на служанок, которые испуганно уступали ей дорогу в тесных теремных переходах, вжимаясь в стену. И вот – перед Марией Ивановной низкая буковая дверь, ведущая в комнату ключницы. Княгиня рывком отворяет ее, вступает в полутемное помещение без окон, озаренное желтым светом небольшой масляной лампы. Сделав два шага, Мария Ивановна, остолбенев, замирает на месте. В углу на широкой кровати в недвусмысленной позе лежат нагие мужчина и женщина. Напуганные скрипом дверных петель и этим внезапным вторжением княгини, двое на постели прекращают свое занятие. Мужчина соскакивает на пол, стыдливо прикрывая одной рукой свой вздыбленный половой член, а другой рукой нащупывая на скамье свою одежду. Голая женщина на ложе, издав негромкий вскрик, сжимается в комок, стараясь спрятаться под одеялом, но у нее это никак не получается, поскольку ее руки сильно трясутся.
С презрительной усмешкой Мария Ивановна произнесла:
– Чего вы так переполошились? Сейчас я уйду, и вы сможете продолжить свое совокупление. Братец, ты надеваешь порты задом наперед. А ты, Домна, можешь не прятаться от меня под одеялом. Через полчаса я жду вас обоих в своих покоях наверху.
Шагая к лестнице, ведущей на второй ярус терема, Мария Ивановна прошла по живому коридору из расступившейся челяди. До ее слуха донесся злорадный шепот юных челядинок, которым частенько доставалось от строгой и придирчивой Домны. Предчувствуя неизбежную опалу ключницы, служанки не скрывали своей радости.
Озлобленная и рассеянная Мария Ивановна сбросила с себя лисью шубу и шапку с меховой опушкой, сбросила прямо на пол. Руки ее судорожно хватались за деревянные колонны, подпиравшие потолок, за спинки стульев, ноги волочились по полу, враз обессилевшие. Резким движением сорвав с головы платок, Мария Ивановна швырнула его на сундук, стоящий у бревенчатой стены. Горячие слезы заволакивали ей глаза, но Мария Ивановна с настойчивым упорством утирала их то пальцами, то тыльной стороной ладони. Ей нельзя плакать сейчас! Она должна держаться перед братом и ключницей с надменным спокойствием!
Услышав шаги за дверью, Мария Ивановна села на стул спиной к окнам, в которые проливался яркий свет полуденного февральского солнца.
Вошедшие в светлицу Прокл Иванович и Домна выглядели как побитые. Они склонились перед Марией Ивановной в низком поклоне, а ключница при этом еще и упала на колени. Оба жалобными голосами умоляли Марию Ивановну не гневаться на них, дать им возможность загладить свою вину.
– А в чем ваша вина, знаете? – спросила Мария Ивановна.
Переглянувшись друг с другом, Домна и Прокл Иванович растерянно потупились и замолчали.
– Что же вы притихли, греховодники? – чуть повысила голос Мария Ивановна.
– Прости, сестра, – выдавил из себя Прокл Иванович. – Бес меня попутал, так бы я на Домну и не взглянул бы. Она сама меня завлекала, хмельным медом угощая. Во хмелю-то я совсем дурной делаюсь, не смыслю, что творю…
Домна слегка вздрогнула, ее полноватое лицо залилось стыдливым румянцем. Поджав губы, она смотрела в пол, не смея возразить своему любовнику, хотя было видно, что слова Прокла Ивановича задели ее за живое.
– А чем моя сноха тебя завлекала, брат? – холодно поинтересовалась Мария Ивановна. – Ты ведь и с ней переспал, разве нет?
– Ну, было разок, сестра. – Прокл Иванович виновато вздохнул, не зная, куда деть свои руки. – Улыбалась мне Машуня зазывающе, вот я и соблазнился ею. Чай, я не железный.
– Врешь, не так все было, – сердито вставила Домна, уколов Прокла Ивановича осуждающим взглядом из-под опущенных ресниц. – Ты сам подкарауливал княжну Марию то в теремных покоях, то во дворе. Сам льнул к ней с разговорами непристойными!
– Цыть, холопка! – Прокл Иванович замахнулся на ключницу. – Как ты смеешь винить меня в непристойных домогательствах! Тебе за это язык отрезать нужно!
– Оставь Домну в покое, брат, – сказала Мария Ивановна. – Даже если сноха моя сама тебя в постель затащила, в чем я сильно сомневаюсь, даже в этом случае вина за прелюбодеяние лежит на тебе, а не на ней. Ибо ты – взрослый муж, а сноха моя – девица шестнадцатилетняя. Чуешь разницу?
– Каюсь, сестра, – простонал Прокл Иванович. – Признаю вину свою. Сам не пойму, как такое случилось. Ты уж не говори ничего Владимиру, не расстраивай его.
– Заварил ты кашу, брат, – звенящим голосом промолвила Мария Ивановна. – Не знаю, как расхлебывать ее станешь. Забеременела от тебя сноха моя. Сама она в этом созналась.
Домна, услышав это, злорадно усмехнулась.
– Пусть Машуня к знахаркам сходит, когда срок подойдет, они плод из нее вытравят, – чуть подавшись к сестре, торопливо заговорил Прокл Иванович. – Это дело верное!
– Может, лучше твой срамной отросток отрезать под корень, а? – гневно проговорила Мария Ивановна, с неприязнью взирая на брата. – Дабы ты не совал его куда не следует!
Прокл Иванович испуганно захлопал глазами. Домна вновь усмехнулась, не скрывая своего злорадства.
