Однажды я спросил, верит ли он в джиннов.
— Конечно верю, — не задумываясь ответил Хичам. — Джинны повсюду вокруг нас. Их мир формирует наш мир.
— А они нравятся вам?
Старик посмотрел на меня недоуменно.
— Если бы джинны могли, они перерезали бы нам всем глотки, — сказал он, поднял альбом с марками с пола и открыл его.
— Значит, они хотят всех нас убить?
— Да. И поэтому мы защищаемся от них! Мы говорим «Бисмилла» («Во имя Аллаха»), прежде чем начать делать что-то.
Теперь я понял, почему слышал эту фразу по тысяче раз на дню. Марокканцы обязательно произносят ее прежде, чем сесть в автомобиль или за обеденный стол, и даже перед тем, как просто сесть.
— Нашего джинна зовут Квандиша, — пояснил я, — и сторожа боятся его до ужаса. Это здорово усложняет жизнь.
— У них есть все основания, чтобы бояться, — сказал Хичам, раскладывая свои марки. — Я слышал, Квандиша очень силен и он любит маленьких детей. Учти, твои дети в опасности. Квандиша может схватить их в любой момент. Вот почему сторожа так напуганы.
Хичам поведал мне, что джинны издавна воруют по ночам человеческих детей. Иногда они подсовывают ребенка-джинна вместо того, которого похищают.
— Ребенок-джинн растет как твой собственный. Ты ничего и не подозреваешь. Но наступает время, и однажды ночью он вдруг превращается в ужасное существо трехсотметровой высоты, которое поедает всю вашу семью. Можешь мне верить, я говорю правду.
— А как предотвратить это?
Старик положил альбом.
— Есть только один способ, — сказал он мрачно.
— Какой?
— Можно обмануть джиннов. Сделайте кукол и положите их в детские кроватки, а твои дети пусть каждую ночь спят в печи. Последуйте моему совету, и вы будете в безопасности.
Я не один раз просил Камаля отвезти меня наконец в магазин, торгующий ваннами, но он неизменно отвечал мне, что не нужно торопиться. Ванна — это завершающий штрих, а нам еще было далеко до конца. И он был прав. На протяжении всего того времени, что длился ремонт Дома Калифа, мне с трудом удавалось увидеть перспективу. Я хорошо улавливаю детали, но для меня оказалось почти невозможным представить себе проект в целом. А пока я забил кладовую Дар Калифа тем, что можно было назвать «последними штрихами». Там ждала своего часа профессиональная теннисная сетка (хотя теннисный корт пока являл собой пустырь, покрытый мусором, битыми бутылками и разлагающимися дохлыми крысами). За теннисной сеткой штабелем были сложены портреты индийских махараджей в рамках — для украшения стен в столовой, а рядом с портретами стояли два сундука: один был набит чехлами для диванных подушек, а второй полон разных приспособлений для осветительных приборов, парфюмерии вроде банного мыла и телефонных аппаратов. Особое место среди «последних штрихов» занимал огромный контейнер с индийской мебелью, заказанной мною несколько месяцев назад. Его сейчас везли по морю в Касабланку.
Поскольку мне не терпелось найти применение всем «последним штрихам», я решил позвонить архитектору. Я умолял его немедленно прислать рабочих, дабы поскорее завершить работу. Я рассказал ему о контейнере, набитом мебелью, который должен был вот-вот прибыть в Касабланку, и еще о тысяче других «последних штрихов», которые были уже готовы. Но Мохаммед не стремился ублажить очередного разгневанного клиента, настолько тупого, чтобы заплатить за все вперед. Во время непродолжительного телефонного разговора я почувствовал, что архитектор занялся новым иностранным клиентом, бывшим богаче меня.
— Не беспокойтесь, дружище, — сказал он весело, — не нужно дергаться. Работа движется прекрасно. Все идет по плану.
— А скоро ваши рабочие начнут класть плитку на пол?
Архитектор прокричал в трубку, что его машина как раз въезжает в туннель. Связь прервалась.
На следующее утро я обнаружил у дверей дома бригаду мастеровых. Все они были довольно потрепанного вида. Поскольку я уже привык к нарядным костюмам, мне теперь казалось, что на них не хватало одежды. Я спросил у прораба, кто они такие.
— Это плиточники, — сказал он.
Я мечтал вернуть Дому Калифа его былую славу, славу тех времен, когда он был украшен в традиционном арабском стиле. Бригада разрушителей уничтожила все европейские следы в его убранстве. Теперь дом стал как чистый лист, и я хотел украсить его традиционными древними изделиями марокканских мастеров: полы покрыть терракотовой плиткой из Феса, известной как беджмат, добавив к этому фрагменты разноцветной мозаики зеллидж и сказочную по красоте лепнину из марракешского таделакта (его изготовляют из смеси яичного белка с мраморным порошком).
Любой иностранец, изучающий Марокко, быстро осознает, что эта страна богата традициями, тесно связанными с художественным мастерством. На Западе вы найдете в книжных магазинах множество красочных фотоальбомов, демонстрирующих искусную работу талантливых умельцев этого королевства. Но если вы решите, что и повседневная жизнь людей здесь украшена плодами этого древнего труда, как и тысячелетие назад, то вы жестоко ошибетесь.
Поколение за поколением королевская семья Марокко покровительствовала мастерам-ремесленникам, которые неизменно возводили удивительные по красоте мечети, разбивали прекрасные парки и строили великолепные дворцы. Постоянно финансируя подобные проекты, члены королевской семьи обеспечивали преемственность мастерства и поддерживали традицию. И так было во всем арабском мире.
Однако, несмотря на общее уважение к культурному наследству, большинство марокканцев сегодня предпочитают современное убранство своих жилищ. Люди украшают дома огромными, от стены до стены, коврами и блестящей фабричной плиткой, вешают светильники массового производства и ставят в комнаты сборную мебель. Их дома уютны, и там легко убирать. А недавно я понял, что новый стиль позволяет также экономить массу денег и времени.
В ту неделю я застал Хичама Харасса сидящим в одиночестве в своей лачуге за мечетью. Он явно был в подавленном состоянии. Я спросил, что его гнетет.
— Жизнь меня гнетет, — ответил филателист угрюмо. — Мой сын погиб. Он был, наверное, твоего возраста. Такой энергичный, полный жизни. Но какую-то машину занесло, и мой мальчик перестал дышать, жизнь покинула его тело. Он умер. И больше ничего. Просто умер.
Хичам поднял руку, чтобы утереть слезы. Говорят, что арабский мужчина может заплакать, не потеряв чести, только по одному поводу. И этот повод — смерть сына. Я наклонился к Хичаму, взял его руку в свою и подержал. Он приподнялся и похлопал меня по плечу.
