Хичам поднял руку, чтобы утереть слезы. Говорят, что арабский мужчина может заплакать, не потеряв чести, только по одному поводу. И этот повод — смерть сына. Я наклонился к Хичаму, взял его руку в свою и подержал. Он приподнялся и похлопал меня по плечу.
— Мы с тобой поговорим в другой раз, — сказал он.
Рабочие, которые пришли класть терракотовую плитку, принесли двадцать тюков ее в гостиную и побросали все на пол. Звук бьющейся плитки эхом пронесся по пустым комнатам. Рабочие представились как мастера, сыновья мастеров и внуки мастеров, хвастливо заявив, что все они из семей, насчитывающих по двадцать поколений плиточников. Я обрадовался, услышав это, и приветливо угостил их особенно сладким мятным чаем в узорчатых стаканах. Пожилой прораб, как мне показалось, возмутился таким проявлением моего гостеприимства: он демонстративно подошел к новоприбывшим и забрал у них поднос со стаканами, что-то прорычав при этом по-арабски. После чего он отнес поднос с чаем на другую сторону комнаты своей бригаде, одетой в неопрятные костюмы, и захромал ко мне, чтобы облобызать мои щеки.
— Вас ждут не просто проблемы, — сказал Камаль. — Приготовьтесь к катастрофе.
Через несколько дней после смерти сына старый филателист неожиданно появился у нас дома. Хичам Харасс был одет официально: твидовый пиджак и полинявшая матерчатая кепка. Я пригласил его войти и усадил на зеленый пластмассовый стул, предварительно стерев с него пыль, в прохладной гостиной. Около десяти минут мы сидели молча. Я не знал, что сказать. Я обычно теряюсь, когда приходится выражать соболезнования. Иногда молчание с другом запоминается сильнее, чем самый оживленный разговор. Хичам посмотрел на меня раз, потом другой и выдавил из себя улыбку.
— Это может показаться странным, — сказал он наконец, — но у меня просьба.
— Конечно. Что угодно.
— Мне бы хотелось подержать в руках маленького Тимура так, как я много лет назад держал своего сына.
Я пошел в комнату, где спал Тимур, вынул его из кроватки и протянул старику. Он прижал младенца к сердцу и закрыл глаза.
— Цени каждый миг, — сказал он.
Этим вечером на безоблачном небе появилась молодая луна, начался священный месяц Рамадан. Для мусульман соблюдение правил Рамадана является одним из основных столпов веры. Это месяц молитвы, строгого поста в дневные часы, когда Небесные Врата открыты, а Врата Ада заперты. В Рамадан мусульманам запрещено лгать или даже допускать нечистые мысли, а их поведение должно быть безукоризненным.
Священный месяц Рамадан соблюдается по всему Марокко, но нигде, по-моему, нет столь разительного контраста с повседневной жизнью, как в Касабланке. Многие молодые горожанки в обычное время любят прогуливаться, наложив на лица по фунту косметики, в самых вызывающих нарядах. Они дни напролет просиживают в кафе, делают прически, сплетничают и курят импортные сигареты. Но когда на город спускается покров Рамадана, им приходится забыть о косметике и ярких платьях и ходить в просторной джеллабе, подметая подолом землю. В дневное время закрыты все кафе, а курение запрещено повсеместно.
Франсуа поспешил предупредить меня о сложностях, связанных с Рамаданом. Он описал этот месяц как тридцать дней страдания, в каждый из которых любой марокканец раздражен в два раза сильнее, чем накануне. Но самое плохое, по его мнению, было то, что в это время ничего не делалось.
— А как же со строительством? — спросил я неуверенно.
— Об этом и думать забудь! Лучше собирайся и поезжай домой.
— Но мой дом здесь.
— Ну тогда, — сказал Франсуа раздраженно, — и оставайся дома!
Как и все вокруг, Камаль с наступлением Рамадана воздерживался от пороков, составлявших обычно основу его жизни. Он не употреблял алкоголя, и облако сигаретного дыма, обычно сопровождавшее его, исчезло. Камаль также держал строгий пост от рассвета до заката и изо всех сил старался думать только о хорошем. В самом начале священного месяца он прибыл в Дом Калифа на черном лимузине марки «мерседес» с шофером. У автомобиля были желтые дипломатические номерные знаки и миниатюрный флагшток на правом крыле.
— Мне его одолжили на время, — начал он, как бы оправдываясь.
— Кто?
— Посол Мавритании.
Я спросил Камаля, как влияет на него Рамадан.
— Сильнее всего сказывается недостаток сна, — начал он. — Ты обедаешь в полночь, спишь три часа, потом идешь в мечеть, съедаешь пригоршню еды, еще немного спишь, и пора вставать.
— Боюсь, в Рамадан рабочим будет не до ремонта.
— Но у него тоже есть свои преимущества.
— Например какие?
— Например, это подходящее время для покупки ванны.
Черный лимузин катился в гору в сторону от моря, потом свернул вправо, к растущему новому жилому району Хай Хассани. Здесь множество обычных многоэтажных домов с побеленными стенами, увешанных веревками для белья и заполненных людьми, осуществившими свою общую мечту.
— Мой дядя был мэром этого района, — сказал Камаль, а растянутый в длину «мерседес» в этот момент резко повернул, чтобы не попасть в яму. — Он построил здесь все с нуля.
— Интересно, что за люди здесь живут?
— Те, кто вырвался на свободу, сбежав из трущоб.
«Мерседес» сменил направление, съехав с главной дороги, и покатил вниз по склону. Мы проехали мимо человека с самодельной тачкой, на которой горой были навален всякий хлам. Там были кофеварка, спутанный клубок веревок, ящик лука и коробка с какими-то пружинами. На самой вершине этой горы я увидел большой стеклянный аквариум. Он привлек мое внимание, потому что там все еще плескалась вода, в которой плавали испуганные рыбы.
По одной стороне улицы в шеренгу выстроилось множество невысоких тележек. У каждой из них энергичные продавцы предлагали купить выглядевшие побитыми овощи и фрукты. В конце улицы начинался внушительных размеров блошиный рынок. Камаль велел шоферу остановиться. Мы вышли из машины и пошли в сторону сука. Каждый дюйм пространства этого рынка был заполнен всевозможными подержанными предметами. Там были целые горы телевизоров с вывернутыми наружу внутренностями, шестиметровой высоты штабеля разбитых видеомагнитофонов, профессиональное сварочное оборудование и огромные мотки колючей проволоки. Кипы старых журналов соседствовали с уймой дверных рам и унитазов, винтовых лестниц, мраморных фонтанчиков и с развалами поношенной обуви.
Я выразил вслух удивление: меня поразило, сколько всего предлагалось на продажу. Камаль жестом приказал мне молчать.
