Читаем без скачивания Копенгага - Андрей Иванов

Ты его хоть в хорошую банду засунь, он будет и там таким же хромым. Он может только бегать от бара к бару, из клуба в клуб, из школы в школу, играть для тех и этих, подыграл здесь, подмазал тому, а свое… ох, свое… На свое ему не хватает сил разогнуться. Сгорбленный под грузом мелких шутовских делишек, он даже написать не может ничего толкового, большого или стремительного, как всплеск молнии. Куда там! Что ты!

Он только может замахнуться, гаркнуть: вот, как клево — «Теперь им нас не остановить!» — и, отыграв, он кладет свой сингл, свой вызов, свою революцию в тот же шкафчик, в котором продает контрабандный шоколад и пиво с орешками.

В этом была какая-то жуткая импотенция, уродливая зажатость, скукоженность эмбриона, который не может покинуть утробу.

Сразу после первого снега (а снег случился в тот год какой-то ранний и робкий) в Хускего появился Ярослав. Важно уперев руки в бока, он что-то возмущенно говорил мистеру Винтерскоу. Они стояли на поляне возле Коммюнхуса, и хотя Ярослав был едва ли выше меня, все равно казалось, что старик был ниже Ярослава. То ли он такую позицию занял, то ли встал на кочку, но мистер Винтерскоу издалека выглядел много меньше пузатого Яро.

Я тут же пожалел, что выполз из бойлерной за мешком угля. Начал шарить глазами, куда бы слинять; еще и машину Трехомудьева приметил на паркинге, из окна торчала длинная ручища и валил дым.

Я шмыгнул в кусты, притаился. Подкрался, стараясь не шелестеть, поближе к полянке.

Ярослав стоял с широко расставленными ногами — пузо навыкат, он громко ругался, пузо вздрагивало, как буй на волнах его гнева.

Я прислушался…

Что-то касательно какого-то старого долга. Очень скоро я разобрал: Михаил остался должен не только старику, коммуне, мне, Хануману, Полу, Красному Кресту, Вальдемару, но и Ярославу. Конечно! А кому он не был должен? Но для Ярослава это было делом принципа. Он считал этот долг вещью весьма важной. Михаил ему должен был не сколько-то там, а тысячу крон! Ярослав тряс руками перед лицом старика, умывался красными ладонями, пальцами зачесывал волосы, пытаясь как можно драматичнее выразить потрясение в связи с нехваткой такой суммы. Давал понять, что для него тысяча крон значила столько же, сколько для иного десять тысяч! Он топырил пальцы, выкатывал глазищи, старался, говорил, что он так рассчитывал на эти деньги, именно сейчас, в такие дни, такие трудные дни… И вот такой удар, так некстати!.. Ох! Он так рассчитывал на эти деньги!

Старик спокойно смотрел на все эти жестикуляции, воспринимая пантомиму Яро как своеобразный танец дервиша. Не прерывал. Давал тому выговориться. Сам время от времени кивал, говорил «яа-яа» и качал головой, даже, кажется, чего-то смущался, может, того, что пригрел на груди такую змею.

У меня мелькнула мысль, что Ярослав из кожи вон лез, чтоб попытаться выудить из старика возмещение, хоть каким-то образом, хоть в виде некоторых вещей, которые оставались после Потапова.

Он несколько раз повторил: «Вы понимаете, как много значит каждая крона, когда ты в таком положении?!»

Мистер Скоу превосходно знал о положении Ярослава — он и старый звонарь работали вместе много лет. Скоу знал, кто такой этот Яро, он даже знал, что Яро много пьет, он даже знал, кем был Яро на самом деле, а Яро этого не знал, старик про него знал даже больше, чем тот сам про себя знал.

Ярославчик… Наивный дурак!

Старик знал, что Ярослав напрасно так убивается, потому что о нем все равно позаботится звонарь и мифический андеграунд.

Я с удовольствием подметил, что у старика не вызывала доверия вся эта клоунада с ломанием рук. Я ухмыльнулся.

Ну-ну, давай, распыляйся, — пробормотал я, присаживаясь в кустах.

Глядя на то, как нетерпеливо Трехомудьев курит в машине, я подумал, что тот мог быть закулисным режиссером всей этой миниатюры. Ведь он контачил с Фредди, мог узнать, что во всю идет распродажа старых вещей, и потаповских в том числе, смекнул, придумал эту нехитрую схему, запустил Ярослава…

Да, да, конечно! Затем он и привез Ярослава, чтобы урвать с паршивой овцы последний клок. Чтобы тут же нажраться вместе. Вполне возможно, вполне возможно…

Да, наверняка, так и было. Чего гадать! Никак иначе!

Судя по тому, как Яро умывался своими руками, топырил пальцы, округлял глаза, забрасывал голову назад, смотрел в небо, дышал рыбьим ртом, судя по тому, как нервно курил гитарист в машине, — так все и было!

Рассуждать тут было не о чем: Ярослав приехал не потребовать долг обратно, — он уже знал, что не с кого что-либо требовать, — он приехал хоть что-то себе вернуть, в виде вещей. На пару сотен развести старика… Думали, старый маразматик поддастся, предложит ему что-то выбрать, и он бы выбрал гитару или еще что-нибудь… Как бы не так!

Старик качал головой да говорил, что Михаил остался должен и ему тоже, и коммуне огромные деньги! Гораздо больше тысячи! Гораздо больше десяти тысяч! Даже больше двадцати тысяч! А полиции он должен больше ста тысяч!!! Но требовать эти деньги не с кого, потому что Михаила больше нет. Нет — как не было. Такой человек никогда не существовал. Он назывался чужим именем. А настоящего его имени мы никогда не узнаем. Так что нам следует смириться с потерей денег. Принять это как факт, как неизбежное.

— Могло быть и хуже, — философски сказал старик. — Лучше уж как оно есть теперь. Лучше пусть этого человека не будет здесь, в Хускего, в Дании, потому что его присутствие могло обернуться для нас еще большими потерями или неприятностями. Лучше один раз потерять тысячу или даже десять тысяч, чем постоянно терпеть его и терять по сто тысяч каждый год или месяц.

— Да-да, вы правы, сэр, — сказал Ярослав. — Но какая же редкостная свинья!

— Свинья хорошее животное, — отрезал мистер Скоу. — Свинья никому вреда не делает, и в долг точно не берет!

Ярослав не слушал старика, он уже ругал Михаила, он поносил его, чихвостил его и так и этак, почему-то мешая его вместе с чеченцами и армянами.

Мистер Скоу остановил его.

— Напрасно вы расходуете нервы и красноречие, молодой человек. Такие люди, как Михаил, тоже имеют право на существование. Они даже нужны. Как гиены, стервятники, крысы, тараканы…

Ярослав попытался его перебить, но старик не оставил ему шанса вставить ни слова. Он продолжал напирать как танк.

— Многообразие форм, молодой человек, многообразие форм является условием непримиримой борьбы, без которой ни прогресса, ни эволюции, ни стремления к совершенству быть не может на нашей планете, — говорил старик. — Так было задумано. Мы не можем постичь, почему. Не было бы плохих людей, не было бы и хороших. Хорошие бы загнили. Остановились в развитии. Не становясь лучше. Люди, которые доставляют нам неприятности, необходимы как испытание. А то, что вы инкриминируете чеченцам и армянам — это просто борьба за выживание. Вы же знаете, что армянский народ был на грани исчезновения. Турки могли истребить их. А у малых народов, которые на краю пропасти, своя логика при борьбе за существование. Так и чеченцы. Вот если бы на вас, молодой человек, навалился бы в лесу медведь, что бы вы делали? Наверняка не стали бы с ним вести поединок по правилам лондонского бокса, а схватились бы за что потяжелее. У тех, кто пытается выжить, своя логика и свои методы. И это тоже с православной точки зрения испытание. Которому надо радоваться. Потому что Господь нам посылает трудности, чтобы мы их преодолевали, закаляясь и приближаясь к истине! К Истине! Слышите?

Ярослав ничего больше не сказал. Он стоял с открытым ртом.

Да, — подумал я, — это тебе не со звонарем водку пить да в шахматишки играть.

Я почему-то очень был рад тому, что Михаил выудил из Ярослава эту штуку крон. Я ненавидел Михаила, но очень радовался, что Ярослав никогда не получит своих денег обратно. А то, что он никогда их не получит, для меня было очевидно. Потому что Михаил Потапов перестал существовать, не физически, так документально. Он перестал наличествовать. А это самое главное. Человек, который не существует документально, не может быть должен кому-либо каких-то денег, тем более такому же выдуманному Ярославу.

Сам-то он тоже, не пойми кто да неизвестно откуда…

Как, впрочем, и я сам.

На мне Михаил тоже неплохо нагрелся да поездил. Не о деньгах речь. Их у меня почти никогда и не было. Он попил моей кровушки от души, упырюга.

Хорошо, что его больше нет.

Его исчезновение меня как-то успокоило, точно он вообще перестал существовать. Видимо, потому что то, что предстояло Михаилу, было гораздо страшнее смерти.

Я мог об этом догадываться, только догадываться; наверняка я знал только одно: человек, который столько говна делает всем вокруг и своим близким, должен и будет платить. И сейчас он — платит, дай бог, своей задницей на камне в каком-нибудь централе или «лебеде».