Генриетта знала, что озабоченность ее мужа никак не связана с ней, и тем не менее чувствовала себя подавленной. Настроение отца подействовало даже на девочек, и за обеденным столом царили тишина и уныние, не слышно было веселого детского щебета. Госпожа Кирстон сидела с поджатыми губами, управляющий выглядел как человек, увидевший конец света, а Дэниел, казалось, не замечал, что он ест и пьет. Генриетта несколько раз пыталась поговорить с ним, но все ее попытки заканчивались неудачей, и она перестала добиваться доверия мужа. Он отвечал на вопросы жены очень кратко и не допускал дискуссий, будь это за обеденным столом или в их спальне.
Вследствие большой занятости Дэниел почти не замечал, что происходит вокруг, и не спрашивал, как его жена проводит дни, Неистовые ноябрьские бури заставили Генриетту и детей сидеть дома, и госпожа Кирстон перестала жаловаться на ее неподобающее леди поведение. Генриетта продолжала заниматься домашним хозяйством, все в доме, казалось, вступили в молчаливый заговор. Дэниел полагал, что его жена уже взяла в свои руки бразды правления, и никто не посвящал его в истинное положение вещей. Генриетту можно было увидеть на маслобойне, в пивоварне, буфетной, мыльне, кладовой — во всех местах, где нужен хозяйский глаз. Но она не могла всю жизнь поддерживать этот обман.
Конечно, кое-какие мелочи обращали на себя внимание Дэниела. Жена не всегда знала ответы на самые элементарные вопросы, например, можно ли сваренное в октябре пиво хранить в бочке из-под сладкого вина или когда молодые цыплята становятся пригодными для еды. Однажды днем, страдая от сильной головной боли, Дэниел попросил приготовить ему настой из ромашки. Это заняло у Генриетты так неестественно много времени, что он пошел искать ее и обнаружил в кладовой вместе с экономкой. Дэниел решил, что они готовят что-то более сложное, чем простой отвар из ромашки, который он попросил, — другой причины возиться здесь вдвоем не было — и чрезвычайно удивился, когда Генриетта наконец принесла ему обычный отвар.
Однажды холодным утром в конце ноября Дэниел шел через двор позади дома, когда из маслобойни внезапно донесся какой-то шум. Толчком открыв дверь, он вошел в холодное помещение, где никого не было, кроме Генриетты, пинающей ногой маслобойку и яростно ругающейся.
— Какого дьявола ты здесь делаешь?
— Будь она проклята, эта штуковина! О, я никогда не научусь на ней работать! — воскликнула она, топая ногами по сырому каменному полу. Несмотря на холод, капюшон ее плаща был откинут назад, открывая раскрасневшееся лицо и блестящие от расстройства карие глаза. — Уже второй раз молоко превращается в сыр, когда должно получиться масло! Я никак не могу уловить нужный момент. Это такая трудная работа! — Она снова пнула ногой маслобойку.
— Что ты хочешь этим сказать? — Дэниел подошел к ней, и Генриетта внезапно поняла, что раскрыла себя. Она замолчала и застыла в ожидании.
Дэниел задумчиво погладил рукой подбородок. В его голове отдельные эпизоды начали складываться в цельную картину, и не оставалось сомнений, что это была истинная картина.
— Есть несколько объяснений, — сказал он наконец. — Пойдем в дом. Здесь холодно, как в богадельне.
Генриетта последовала за ним в кабинет, где встала у двери, по-прежнему ничего не говоря. Дэниел наклонился и протянул руки к огню. Молчание затянулось. Он медленно выпрямился и повернулся к ней:
— Как я понимаю, твоя неспособность управлять маслобойкой не единственное, чего ты не умеешь делать?
Теперь не было смысла притворяться. Она даже обрадовалась, что больше не надо лгать, и подняла на него глаза.
— Да, именно так. Тебе также следует знать, что я ничего не смыслю в пивоварении, приготовлении пищи, травах и врачевании. Я понятия не имею, что делать со счетами или…
— Достаточно! — резко прервал ее Дэниел. — Мне все ясно. Но как это возможно, Генриетта? Почему тебя не научили всему этому?
Она закусила нижнюю губу.
— Меня учили.
Дэниел нахмурился:
— Что ты имеешь в виду?
— Все очень просто, — сказала она с горечью. — Не очень-то хочется учиться, когда тебя постоянно бьют, независимо от того, сделаешь ты что-нибудь хорошо или плохо. Вне дома мне было лучше, и потому я предпочитала убегать.
Дэниел медленно кивнул, затем поманил ее пальцем.
— Подойди сюда, фея. — Она осторожно приблизилась, и он положил руки ей на плечи, строго глядя на нее. — Почему ты до сих пор скрывала это?
Худенькие плечи под его руками слегка приподнялись.
— Я не решалась рассказать. Ты был так уверен, что я знаю все эти вещи, и, конечно, мне следовало бы их знать… ведь я должна учить Лиззи… — Генриетта замолчала, еще раз беспомощно пожав плечами. — Я пыталась учиться, но всего так много, что потребуется, наверное, целая жизнь.
— Чепуха, — сказал Дэниел, и в голосе его впервые прозвучали суровые нотки. — Я помогу тебе. И если захочешь, ты выучишься очень быстро. Теперь тебе не надо притворяться, и станет намного легче.
— Но у тебя сейчас и так много забот. — Она посмотрела ему в лицо. — Я тоже могла бы помочь тебе, если бы ты поделился со мной своими проблемами.
Дэниел вздохнул, отпустил ее плечи и снова возвратился к камину, чтобы поправить соскользнувшее полено.
— Пока я не получу известий от зятя, который собирается в Лондон поговорить со своим родственником, я не могу ничего решить. Меня беспокоит неопределенность. Даже если станет известно худшее, мне будет легче. По крайней мере я смогу принять какое-то решение.
Генриетта взяла его руку, ощутив налитые мускулы в разрезе рукава камзола. Он повернулся к ней и улыбнулся, истолковав ее жест, как стремление утешить его.
— Это время пройдет, фея, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в уголок губ. — Плохие времена сменяются хорошими.
— Да, я знаю. Почему бы тебе не посидеть немного у огня, а я принесу тебе пива. — В озорных глазах ее заплясали чертики. — Это я умею. Если бы у меня была гитара, я бы сыграла тебе. Я играю вполне сносно, и мне говорили, что у меня приятный голос.
— Почему же ты научилась только этому, и ничему больше? — спросил Дэниел, насмешливо посмотрев на нее.
— Потому что мне это нравится, — ответила она просто. — И танцы тоже.
— Сейчас для таких развлечений неподходящее время, — сказал Дэниел, и его расслабленность исчезла. — Парламент решил привлечь короля к суду.
Генриетта вздрогнула.
— А в чем его обвиняют?
— В том, что он поднял армию против парламента и злоупотреблял данной ему властью, — с горечью произнес Дэниел. — Они считают его виновным. Надо подождать, чтобы увидеть, насколько прочно ими овладел дьявол и смогут ли они вынести королю смертный приговор. — Он встал, тяжело вздохнув. — Я должен поехать на лонгфордское поле и посмотреть, как его огораживают, а ты продолжай свои занятия, Гэрри. После ужина я покажу тебе, как надо подводить итог по счетам.
