— Почему же ты научилась только этому, и ничему больше? — спросил Дэниел, насмешливо посмотрев на нее.
— Потому что мне это нравится, — ответила она просто. — И танцы тоже.
— Сейчас для таких развлечений неподходящее время, — сказал Дэниел, и его расслабленность исчезла. — Парламент решил привлечь короля к суду.
Генриетта вздрогнула.
— А в чем его обвиняют?
— В том, что он поднял армию против парламента и злоупотреблял данной ему властью, — с горечью произнес Дэниел. — Они считают его виновным. Надо подождать, чтобы увидеть, насколько прочно ими овладел дьявол и смогут ли они вынести королю смертный приговор. — Он встал, тяжело вздохнув. — Я должен поехать на лонгфордское поле и посмотреть, как его огораживают, а ты продолжай свои занятия, Гэрри. После ужина я покажу тебе, как надо подводить итог по счетам.
Дэниел вышел на холодный двор, размышляя о том, что услышал. Это соответствовало его мнению о Генриетте, И сейчас стало ясно, что ничего другого от нее нельзя было ожидать. Однако она была довольно сообразительной и быстро усваивала науку. По определенным причинам он решил скрыть ее недостатки, хотя предпочел бы, чтобы она с самого начала супружеской жизни призналась в отсутствии навыков ведения хозяйства. Надо уделять ей побольше времени, решил Дэниел. Девочкам тоже будет полезно дополнительное отцовское внимание. Был уже полдень, когда неотложные дела отвлекли его от этих мыслей.
Дэниел работал не покладая рук, и вскоре атмосфера в доме стала прежней, пока не разразился скандал.
Отвратительная погода, которая заставляла Генриетту и детей долгое время сидеть дома, наконец кончилась, и на смену пришли яркие солнечные дни, голубое небо и морозный воздух. Все трое возобновили дневные прогулки верхом, возвращаясь домой в сумерках, раскрасневшиеся и усталые, но в полном согласии. Госпожа Кирстон поджимала губы и недовольно смотрела на перепачканные юбки, оторванные пуговицы и растрепанные волосы. Она не могла наказывать детей, так как их сопровождала мачеха, часто такая же растрепанная, как и они. К сожалению, сэр Дэниел уехал в Элликот-Парк, и ему нельзя было рассказать об этих нежелательных прогулках. Поэтому госпожа Кирстон вынуждена была ждать, когда придет ее время.
Дэниел вернулся в субботу днем. Его визит к Элликотам не принес радостных вестей. Джеймс обратился в Лондоне в комиссию по делу своего шурина, но никакого решения пока не было принято. Дома Дэниела ждало письмо от сэра Реджинальда Транта, в котором он требовал уплатить долг сэра Джеральда Эшби и проценты, накопившиеся за последние десять лет. Требование было изложено в грубых выражениях, и Дэниел, побелев от гнева, смял письмо и швырнул его в камин.
Дэниел рассчитывал выплатить долг по частям, хотя и это должно было существенно урезать его средства, так как он собирался продать часть земли, чтобы уплатить контрибуцию. Дэниел вынужден был резко уменьшить число людей, работающих в доме, в садах и на полях. Мысль о том, что он обречет на лишения тех, кого должен уволить, доводила его до белого каления. Он был взбешен наглым письмом Транта и бесстыдным обманом негодяя Эшби.
И как назло госпожа Кирстон выбрала именно этот момент, чтобы обратить внимание Дэниела на некоторые вещи. Она поспешила вниз, как только услышала о его возвращении, решив поговорить, пока его жены и дочерей не было дома. Дэниел выслушал ее в полной тишине. Его дочери стали дерзкими и неуправляемыми, она не может нести за них ответственность, когда подрывается ее авторитет. Обследование лисьих нор, лазание по деревьям, ловля рыбы в ручьях всегда были запрещены, пока… Здесь она поджала губы и замолчала. Можно было не продолжать фразу, и она не стала открыто обвинять леди Драммонд.
— Все это остается под запретом, — резко сказал Дэниел. — Я разберусь с ними, госпожа Кирстон.
Он вышел из дома во второй половине декабрьского дня. Солнце уже клонилось к закату, дул холодный, пронизывающий ветер. Дэниел плотнее закутался в плащ, размышляя, откуда начать поиски. В конюшне сказали, что они не взяли лошадей, значит, находились где-то недалеко.
Внезапно он услышал взволнованный крик Нэн, донесшийся из рощи:
— Ты можешь поймать его, Гэрри? О, бедный малыш… Надеюсь, он не упадет!
— Глупышка, котята никогда не падают, — раздался презрительный голос Лиззи, прозвучавший как-то приглушенно. — Во всяком случае, Гэрри возьмет его.
Причина приглушенности голоса стала очевидной, как только он вошел в рощу. Лиззи сидела на развилке соснового ствола, глядя вверх, где Дэниел различил синее пятно. Это была юбка Генриетты. Нэн, слишком маленькая, чтобы лазать по деревьям, и в тот момент не знавшая, что в этом ее счастье, прыгала вокруг дерева, пронзительно крича.
— Элизабет!
Услышав голос отца, Лиззи чуть не свалилась с ветки. Нэн мгновенно замолчала и, как обычно делала в напряженные моменты, сунула большой палец в рот.
Дэниел вытащил палец.
— Ты уже достаточно большая. Отправляйся немедленно к госпоже Кирстон.
Нэн убежала, не говоря ни слова, а ее сестра спустилась с дерева. Она стояла, заложив руки за спину, уставившись в какую-то точку за плечом отца.
В ее волосах застряли сосновые иголки, юбка испачкана, щеки вымазаны грязью. Дэниел вспомнил о матери детей. Нэн была очень аккуратной женщиной, такой грациозной и женственной, хорошо знавшей свои обязанности.
— Тебе было запрещено лазать по деревьям, разве не так?
— Да, сэр.
— Иди в свою комнату. Я скоро приду туда.
Лиззи пошла, едва передвигая ноги. Генриетта, которая осторожно спустилась с другой стороны дерева, вышла из-за своего укрытия. В руках она держала крошечного рыжего в полоску котенка.
— Надеюсь, ты не станешь наказывать Лиззи, — медленно и отчетливо произнесла Генриетта. — Она решила, что раз я влезла на дерево, значит, это не запрещено.
— Хотя мне и неприятно, но исправить ошибку — мой долг, — резко сказал Дэниел.
Он уже не мог сдерживаться, и весь его гнев обрушился на жену. Генриетта не могла научить детей ни управлению домашним хозяйством, ни поведению, достойному знатной женщины, так как сама не умела этого. Она могла похвастаться лишь мальчишескими выходками и мятежным духом. Она ничего не принесла ему, кроме обременительного долга, который и без контрибуции мог уничтожить его.
— Я не допущу, чтобы мои дочери превратились в непослушных, неряшливых, крикливых сорванцов.
Генриетта не сомневалась, что эта характеристика относится и к ней самой. Каждое его слово звучало, как удар, но она держалась твердо, убежденная, что Лиззи не должна страдать за недостатки своей мачехи.
