Настя снова смотрела в сторону.
— Не в этом дело. Как я маме объясню букет?
— А как? — он нервно передернул плечами. — Правду скажешь: довольный заказчик подарил.
Настя подняла глаза и покачала головой.
— Не поверит.
— Ну, тогда скажи, что молодой человек подарил…
Голос его почти сошел на нет. Хорошо, что она перебила.
— С ума сошел! Она, думаешь, не понимает, сколько такой букет стоит?! И у меня нет эм чэ, и она это знает.
— Не было, так будет! — он выкрикнул это так громко, будто желал, чтобы его услышала внизу консьержка. А потом шумно выдохнул: — Настя, пошли в кино…
Она так часто заморгала, что Иннокентий испугался, что Настя сейчас заплачет.
— Настя, ну хватит дурить, я не выкину букет! Ну скажи маме, что тебя один сумасшедший в кино пригласил… Цветы купил… А ты его послала… А цветы жалко выбрасывать, красивые…
— Я ей уже позвонила, что еду домой, — Настя тоже громко сглотнула. — Кино не прокатит. А розы действительно красивые. Мои любимые. Правда, мне их никто никогда не дарил…
Иннокентий поймал ее взгляд и протянул букет. Настя взяла его обеими руками и прижала к груди, полностью спрятав за ним лицо.
— Я серьезно про кино сказал. Сейчас пробки. Можно фильм посмотреть или сжечь бак бензина, выбирай.
— Я на метро тогда поеду. Довезу уж как-нибудь, — буркнула она совсем тихо.
Иннокентий выпрямился и повел затекшими лопатками.
— Я ради тебя с работы сбежал, а ты к маме едешь, — изрек он голосом «мамы дяди Федора».
Настя улыбнулась.
— Я уже позвонила, — сказала она совсем уж тихо.
— Ну так позвони еще раз, и скажи, что этот тип очень настырный…
Настя уткнулась носом в цветы.
— Я еще ей не звонила… Вернее, звонила, но утром. Обещала быть к ужину…
— Ну вот, — он улыбался, не в силах контролировать свой рот. — Маме говоришь правду, а мне постоянно врешь. Как так получается?
— Это само собой получается, — Настя не вынула лица из целлофана, только глаза подняла. — Я не знаю, почему так…
— Больше не ври, ладно? Мне уже достаточно врали. Я сыт женским враньём по горло.
Настя опустила букет, и он увидел поджатые губы.
— Можно и мне тогда задать тебе нескромный вопрос? — спросила и снова спрятала глаза, даже не посмотрев, кивнул тот в знак согласия или нет. — А ты очень ее любил?
— Ах, Настя, Настя… — Его голос заставил ее вновь взглянуть ему в глаза. — Я ее не любил. Нам просто было хорошо вместе. Но любые отношения подразумевают доверие между партнёрами, а она его предала. Вот и все.
— То есть тебе совсем не больно?
— А вот этого я не сказал. И знаешь, Настя, — ему действительно не хотелось говорить про Монику, — я тебя о сокровенном не спрашиваю, и ты уж, пожалуйста, не лезь ко мне в душу в… — он опустил глаза к ее ногам. — В кроссовках. Пошли, что ли…
Он схватил с вешалки куртку и открыл входную дверь.
— Настя, ты не обиделась? — спросил он, пропустив девушку вперед.
— Нет, — она не обернулась и шагнула прямо к лестнице. — Это я, дура, спросила лишнее. Извини.
Иннокентий ничего не ответил. Отвечать на бегу было глупо. Она и с цветами сдавала кросс.
— До свидания, — бросила Настя выглянувшей из закутка консьержке.
— До свиданья, до свиданья, — кивнула старушка им обоим, а Иннокентий лишь рукой махнул.
— Ты курить будешь? — обернулась Настя от машины, и Иннокентий машинально сунул руку в карман: сначала куртки, потом брюк — две пачки, да не того, что надо; сигареты остались в кармане пиджака.
— Я же бросаю, — улыбнулся он нервно, гадая как бы незаметно сбросить куда-нибудь несчастные упаковки ненужных никому резинок. — Давай букет в багажник положу? — нашелся он с решением проблемы.
Теперь обе пачки лежали под сеточкой рядом со щеткой для окон, и он со спокойным сердцем вернулся за руль.
— Про фильм решим на месте или есть какие-то предпочтения?
Настя пожала плечами: типа, все равно. Ну и ему параллельно. Главное, сидеть будут рядом и не надо искать тему для разговора. А вот кофе пришлось обсудить — Настя попросила без кофеина, ведь уже поздно. Он подумал и взял себе американо. Ему до сладких снов еще очень далеко, а так бешено стучащее сердце можно будет списать на кофеин, и уж точно не на близость губ с тонкой кофейной окантовкой. Как давно она одна? И почему никто не взял ее приступом и ей самой пришлось перед ним раздеваться — ведь явно же вчера она от какой-то безысходности решила перешагнуть через собственные принципы.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
В кино близость стала еще мучительнее — он больше времени использовал боковое зрение, чтобы следить за приоткрытыми губами Насти и то и дело ловить взглядом скользящий между зубами кончик языка, чем за действием на экране. А вот она смотрела на экран и если спросит его про впечатление о фильме, ему нечего будет ответить.
Рука ее лежала на подлокотнике, совсем близко, прямо на его территории — поймать ее пальцы не стоило труда, но лишь он занес руку, она скинула свою на колени и вытерла о джинсы мокрую ладонь. Страдает по героям или ей тоже невмоготу сидеть рядом с ним разделенной пластиковой палкой и дурацкими условностями. Что если нагнуться и поцеловать ее хотя бы в щеку — дернется или нет? Но Настя тут же, точно прочитала его мысли или почувствовала исходящие от него флюиды, повернула к нему голову, но так же быстро вернула глаза на экран. Он повел шеей — затекла, собака, до невозможности. Кто придумал снимать фильмы длиннее ста минут…
— Ну что, идем? — начал он подгонять ее еще на титрах.
И они вышли на улицу в числе первых. Прямо в сумеречную серость, под смех расходящихся парочек, и вот под этот шумок Иннокентий протянул руку и взял ее под локоть. Настя замерла, но лишь на секунду, а потом спокойно пошла рядом, ища взглядом дорогущий внедорожник.
— Какую музыку предпочитаешь? — спросил Иннокентий в машине, устав увиливать от прямых ответов про увиденный даже не одним, а половиной глаза фильм.
— Любую. Лучше иностранную. Чем меньше слов понимаешь, тем музыка кажется качественней.
— Есть такое, — улыбнулся он и включил подборку композиций для альта-саксофона. — Но лучше вообще без них.
— Можно чуть тише. Я должна маме позвонить, что меня встречать не надо.
Она уложилась в два слова: меня подвезут. Да, ее подвезут. Дальний свет, о чем говорить?
— Слушай, твой брат у меня из головы не выходит. Не складывается что-то с его увольнением. Там же реально надо бумаги подписывать…
Настя сжала губы — чертово боковое зрение!
— А они все подписали задним числом, потому что поверили, что им зарплату выплатят тогда. А теперь без зарплаты верят, что их там на новую фирму типа возьмут… Короче, сами дали себя облапошить.
— Ну так чем он занимается, скажи?
— Обивкой мягкой мебели, ничего интересного. Шутит еще — типа, я буду диваны дизайнить, а он их собирать под заказ. Дурак…
— Почему бы нет? Семейный бизнес… Как у нас.
— Как у вас…
Он поймал взгляд Насти, и он ей не понравился. Да, тяжело с ней будет… расстаться. А надо. Не одного они поля ягоды, не одного…
— Кеша, пожалуйста, не подъезжай к дому! — перекричала она музыку, когда навигационка показала одну минуту по пункта назначения. — Не надо, чтобы мама видела твою машину.
— О, господи…
Но все же он не стал заворачивать во двор и оставил машину на обочине, заехав в карман и перегородив напрочь проезд.
— Я тебя провожу, — сказал он, вынимая из багажника букет, пока Настя вешала за плечи рюкзак с красками и брала пакет с шоколадом.
— Еще не темно, — скривила она губы, протягивая к букету руки, но Иннокентий не отдал ей розы.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Знаю, иначе бы я показал тебе обещанные фонари через крышу. Ну, веди меня дворами.
И она повела. Шла от него в стороне, просунув между ними пакет. Иннокентий уже ненавидел финнов с их шоколадом всей душой. И домофоны. Сейчас она поднесет к замку ключ, и мама будет считать секунды до того момента, как раскроются двери лифта и дочь выйдет к ней живая и невредимая. И для него все будет кончено. Поэтому как только Настя полезла в кармашек на боку рюкзака, Иннокентий отставил в сторону руку с букетом и притянул к себе Настю за талию.
