– Не беспокойтесь, я ухожу, – сказал он официантке и последовал за Кэтрин де Савиньи, когда та вышла из кафе на улицу.
Она повернула в сторону базара, Пол следовал за ней на приличном расстоянии. Он прикинул, что идти туда примерно пять минут – достаточно времени для того, чтобы основательно удалиться от кафе и от любого, кто мог обратить внимание на его поспешный уход. Она шла довольно быстро, но своим широким шагом он легко поспевал за ней. Два раза он остановился – один раз, чтобы прикурить сигарету, и второй, чтобы для страховки заглянуть в витрину книжного магазина. Потом прибавил шагу, чтобы опять нагнать ее.
Когда Пол решил, что они уже отошли на достаточное расстояние, он вынул из кармана носовой платок, которым его Жорж специально снабдил для этой цели. Небольшой квадрат белой хлопчатобумажной ткани, принадлежавший его сестре, жене Ива. Он поравнялся с Кэтрин.
– Простите, мадам. Вы, кажется, обронили вот это, – обратился он к ней по-французски.
Она быстро обернулась, и он увидел удивление в ее глазах – карих, с золотистыми крапинками по краям радужной оболочки.
– Не думаю. – Он знал, что она собирается сказать, и прервал ее негромким голосом, хотя и был абсолютно уверен, что рядом нет никого, кто мог бы их услышать.
– Я англичанин. Меня послал ваш брат Эдвин. Мне надо поговорить с вами.
Он увидел на ее лице выражение потрясения и испугался, что она может что-то сделать или сказать такое, что привлечет к ним внимание, выдаст его. Затем с облегчением увидел, что она взяла у него платок.
– Спасибо… очень любезно с вашей стороны. Я даже не думала…
– Сейчас я не могу разговаривать, – продолжал он тихим голосом. – Вы часто выходите одна на прогулки, верно? Завтра я встречусь с вами на перекрестке дорог, на холме недалеко от замка де Савиньи. В три часа. И ради Бога, никому ни слова. Даже мужу, абсолютно никому. Хорошо?
Мгновение она колебалась. Потом, согласившись с его просьбой, спросила:
– А если пойдет проливной дождь?
– Тогда следующий день без дождя.
– Хорошо. Договорились.
– Отлично. – Он осмотрелся. Никого в пределах слышимости не было. Никто не обращал на них ни малейшего внимания, но все равно он коснулся своего лба, сделав жест признательности. Потом ускорил шаг и опередил ее, идя прямо по улице.
На следующее утро ветер разогнал дождливые тучи. Когда Кэтрин отдернула портьеры и увидела небо, более яркое и высокое, чем все последние дни, она почувствовала, как екнуло у нее сердце, и поняла, что надеялась на дождливую погоду, чтобы ей не пришлось принимать решение: идти или не идти на прогулку для встречи с англичанином, который сумел переговорить с ней в Ангулеме.
В том, что он англичанин, она не сомневалась, несмотря на говоривший об обратном весь его внешний вид. Но она не могла понять, кто он такой и чего от нее хочет. Не могла понять она и какое отношение он имел к Эдвину. Она не видела брата с начала войны и ничего не слышала о нем. Неужели он во Франции и хочет с нею увидеться? Если так, то почему сам не обратился к ней? Почему надо направлять посыльного, англичанина, в одежде французского крестьянина? Она пыталась найти ответы на эти вопросы, но в голову ей приходило лишь одно объяснение: Эдвин связан с движением Сопротивления, и мужчина, который подкараулил ее, тоже.
Когда он так неожиданно ушел от нее, она склонна была думать, что ей все это привиделось, но квадратик грубой белой ткани, так не похожий на ее обшитые кружевами тонкие носовые платки, служил доказательством, что ей не померещилось. Возвращаясь домой в поскрипывающей телеге Мориса Анжелота, она испытывала признательность фермеру за его неумолкаемую болтовню. Он всегда дотошно рассказывал, что видел на базаре, кому и что продал. Все это он выкладывал, не разжимая зубов, в которых держал самокрутку, она тряслась меж его обветренными губами. К счастью, он не ждал ответов – он принимал ее за типичную неприветливую англичанку, даже не подозревая, что просто сводит ее с ума своими повторяющимися анекдотами. Впрочем этот ритуал, сложившийся в течение недель и месяцев, позволял ей привести в порядок рой своих беспокойных мыслей. Но толку от того было мало.
Что же ему от нее надо? – спрашивала она себя в сотый раз, и опять неизменный ответ, мысленно проносившийся в ее голове, заставлял всю ее содрогаться от страха. Если он агент – а она была уверена, что он им и является, – то он обратится к ней с какой-нибудь просьбой. А Кэтрин совсем не была уверена, что проявит достаточно смелости – или глупости, – чтобы выполнить его просьбу.
Ты неправа! – сказала она себе. Он не такой глупый, чтобы искать помощи у жены и невестки всем известных коллаборационистов! Но этой убежденности ей хватило ненадолго.
Предположим, он все-таки попросит у нее помощи? Что же ей тогда делать, черт возьми? Сопротивление в любой форме – ужасно опасное занятие, помощь английскому агенту – еще более караемая вещь. К тому же ей надо подумать о Ги. Она ничего не сделает такого, что навлекло бы на него опасность… нет, будь честной, не просто мысль об опасности для Ги заставляла холодеть от страха, а чудовищная перспектива того, что станет с нею, если о ее поступке дознаются. Нацисты с женщинами не миндальничают. Она слышала, что они с ними расправляются особо… Она вся дрожала от охватившего ее ужаса и одновременно презирала себя за колебания, за боязнь что-то сделать во вред ненавистным бошам.
Ты лицемерка, Кэтрин де Савиньи, говорила она себе, глядя на небо и желая, чтобы опять собрались дождевые тучи и ей бы не пришлось принимать решение – идти или нет на условленное место. Все последнее время ты винишь Шарля и его семью за пособничество немцам, обвиняешь их в трусости, а в действительности и сама нисколько не лучше!
Осознание этой истины устыдило ее, но факт оставался фактом, она вряд ли может оказать какую-нибудь помощь. Это слишком опасно. Если он попросит об этом, то она прямо скажет ему, что не может.
В половине третьего небо осталось таким же зловеще чистым, и Кэтрин поняла, что, если она хочет выполнить договоренность, медлить больше нельзя.
Она проверила и убедилась, что Ги спит. Хотя ему было почти четыре года, он все еще спал после обеда – наверное, из-за того, что носится как угорелый, думала она. Затем Кэтрин надела твидовую юбку, башмаки для прогулок и пошла искать Бриджит – единственную оставшуюся в замке служанку; раньше их было больше двадцати.
– Я иду гулять, – сказала она. – Присмотри за Ги, когда он проснется, пожалуйста.
– Не захочет ли он пойти вместе с вами? – Бриджит всегда проявляла нахальство, несвойственное более пожилым слугам. – Свежий воздух ему полезен.
