сложнее и займёт какое-то время.
– Договорились, – сказал Иван, поднимаясь с кресла.
Питтсбург, Пенсильвания, май 1892
Генри Фрик встретил своего гостя в в дверях. Тот пришёл ровно в назначенное время и темнокожий слуга, проводил гостя прямо в кабинет.
– Как Вас зовут? – спросил гостя директор гомстедского металлургического завода, – мне назвали дату и время, но не сказали кто именно придёт.
– Зовите меня Эжен Хоуп, – ответил светловолосый мужчина.
– Пожалуйста, проходите, присаживайтесь, что-то выпьете?
– Нет спасибо, – отказался гость.
Хозяин и гость уселись в большие дорогие кресла. В кабинете было темно, хотя до заката ещё оставалось время. Окна были закрыты тяжелыми портьерами. Единственным источником света в помещении была электрическая лампа, оригинального дизайна, расположенная на письменном бюро. Она давала мало света и углы кабинета оставались темными. Однако этого было достаточно, чтобы собеседники хорошо видели мимику лиц друг друга.
– Мистер Хоуп, у Вас такой странный акцент. Вы не американец? – спросил Фрик.
– Мы все не американцы раз находимся не в резервации, – заметил мистер Хоуп.
– В Ваших словах есть доля истинны, – равнодушно согласился хозяин кабинета. Но давайте поговорим о делах. Я заключил соглашение с вашим агентством, но мне понадобятся дополнительные услуги.
– Мне сказали об этом. Поэтому я бросил все дела и нахожусь здесь. Вы заключили очень большой договор с агентством, но я вынужден Вас предупредить, что мои услуги всегда оплачиваются отдельно. Агентство выступает лишь негласным посредником в таких, скажем так, деликатных делах.
– Я в курсе этого, мистер Хоуп и поверьте я оплачу Ваши услуги сполна, а кроме того обещаю Вам премию, если Ваши действия повлияют на текущую ситуацию.
– Я рад, что мы понимаем друг друга, мистер Фрик.
– Я не закончил, если Вы сможете повлиять на решение профсоюза, я заплачу Вам тройной гонорар.
Генри Фрик увидел, что после его слов брови собеседника поползли вверх. Что же и таких людей можно удивить. Если этот человек сработает успешно, он сэкономит ему огромные деньги, никак не сравнимые с его гонораром.
– Хорошо, мистер Хоуп, что я должен сделать?
– Вы должны убедить одного из лидеров профсоюза согласится на переговоры с правлением завода и отказаться от забастовки.
– Сколько я могу ему предложить? – спросил гость.
– Нисколько. Вы должны убедить его.
– Ага, – протянул мистер Хоуп.
– Именно поэтому Вы здесь, – сказал Генри Фрик и замолчал.
– Какие аргументы я могу использовать? – спросил Эжен Хоуп.
– «А он совсем не глуп, -подумал Фрик, не зря его так рекомендовали.»
– Этот господин, – сказал он вслух, – очень упрям, но у него есть сестра, которую, как говорят, он очень любит.
– Сколько лет сестре?
– Это имеет значение?!
– Только с точки зрения гонорара, – спокойно ответил мистер Хоуп.
– Понятно. Точно не скажу, около двадцати, она продавщица в магазине.
– Ещё есть какие-то аргументы?
– Если и есть, я о них не знаю, мистер Хоуп. Ещё вопросы?
– Да, конечно. Я хотел бы уточнить границы слова убедить.
– Границ с своей стороны я не ставлю, – подумав ответил Фрик. Положитесь полностью на свой опыт и возможности. Вы отвечаете за результат, мои советы Вам ни к чему. Мне нужен только результат, подробности дела я знать не хочу.
– Я Вас понял, мистер Фрик.
Когда Вы сможете приступить?
– Я уже приступил, – Эжен Хоуп поднял руку к лицу, чтобы разглядеть время на часах.
– Вы носите часы на руке? – удивился хозяин.
– Да это очень удобно, я был в Европе и приобрел такие часы, они становятся популярны. Но если у Вас больше нет указаний я готов идти.
– Указаний больше нет, имя и адрес этого человека в конверте вместе с задатком.
– Генри Фрик встал и подошёл к письменному бюро, с которого он взял большой конверт и вручил его Эжену Хоупу.
– Удачи Вам мистер Хоуп.
Нью-Йорк Сити, май 1892
– Мне срочно нужно в Питтсбург!
Тонкая струйка кофе медленно сползла по белоснежной чашке, которую держал в руке возбужденный Торотынский. Она немного повисела мутной каплей, а затем резко упала на тщательно выглаженные брюки Михаила. Однако, тот находясь в своей ажитации, не обратил на это никакого внимания. Трегубов, разделявший завтрак со своим другом, был крайне удивлён такой перемене настроения.
– Но совсем недавно ты говорил, что никакой спешки нет, что-то поменялось? – спросил Иван своего товарища.
– Да, дела требуют решения. Помнишь я говорил тебе, что на предприятии, где я заказал рельсы намечается забастовка. Я хотел бы скорее обсудить свой заказ с руководством этого завода. Надеюсь, это не займёт много времени и я быстро вернусь назад, чтобы помочь. Как у тебя с этим твоим таинственным делом или встречей?
– Знаешь, всё это очень странно, – ответил Иван.
Он посмотрел на остатки кофе в своей чашке и машинально взболтал их, словно ожидая рассмотреть на её дне ответы на свои мысли.
– Что странного? – спросил Михаил.
– Во-первых, тот кого я принял за Беркмана оказался жандармским офицером. Агентом в Нью-Йорке. По крайней мере он так представился и проживает по выданному мне адресу.
– Это неожиданно, но не странно, это говорит всего лишь о том, что твоя версия была не верна. Что тебя смущает?
– То, что он вел очень странные речи, – Иван поднял взгляд от чашки и посмотрел на своего друга.
– Какие же?
– Например, о том, что в Америке лучше жить, о том, что здесь свобода.
– Что тут необычного, – перебил Трегубова Торотынский, – я тоже так думаю, странно было бы думать наоборот.
– Ты это другое дело, а тут речь о жандарме, об офицере который давал присягу. Он прошёл конкурс, чтобы попасть на свою должность. Вот что странно. Я его специально спровоцировал на этот разговор и он его поддержал.
– А почему ты его спровоцировал? – поинтересовался Михаил.
– Он не стал разговаривать про розы.
– Прости не понял?
Трегубов вздохнул и рассказал своему товарищу о ротмистре Смирнове и условных фразах, которыми должны были обязательно обменяться Иван и агент в Нью-Йорке.
– По моему опыту, – продолжал Иван, – бывшие военные не отходят от уставных ритуалов, это у них проникает в само сознание и остаётся в нём до конца их дней.
– Ты полагаешь, что тут что – то нечисто? – с тревогой спросил Михаил.
– Ещё не знаю, но, как я уже сказал, всё это странно. Я просил Станкевича узнать адрес Надеждина, а сегодня он в ответ прислал мне записку с предложением встретиться с ним вечером. Якобы у него есть для меня важная информация.
– Где?
– Какая-то улочка выходящая на Бродвей.
– И что ты решил? – спросил Торотынский.
– Решил
