А наверху тоже кипела работа. Добытый из галереи камень укладывали в фундамент будущей обсерватории. Трещины заливали скрепляющим раствором «кыр» - известью с примесью камышовой золы. Пол здания выкладывали из трех слоев кирпича, залитых ганчевым раствором. Готовили этот раствор в особых кирпичных ящиках, а подносили к месту работы в больших глиняных чашах - тагора. При раскопках, уже в наше время, было обнаружено, много осколков таких чаш, и находка эта, как будет рассказано далее, сбила некоторых исследователей с толку.
Протяжные крики надсмотрщиков, стук молотков и тучи известковой пыли поднимались над холмом Кухак. Перебрасывая друг другу кирпичи, гортанно пели каменщики. Скрипели деревянные вороты, поднимая наверх чаши с раствором и бурдюки с водой. Каменотесы углублялись все дальше, вырубая в скале траншею.
Улугбек, следуя примеру деда, разбил площадку на несколько участков и поручил их разным сановникам, чтобы те соперничали между собой и подгоняли рабочих. Он и сам постоянно следил за строительством. По его приказанию у подножия холма разбили два новых сада, где правитель проводил теперь почти все время. В одном саду построили дворец «Чихиль-сутун». В переводе это значит «Сорок колонн». Колонны были каменные, витые. Другой сад украшал павильон, все стены которого выложили плитками из китайского фарфора. Поэтому его прозвали «Чина-хана».
Работы не прекращались ни днем, ни ночью, но для Улугбека время плелось медленнее черепахи, бредущей по выжженной солнцем степи. Ему не терпелось начать наблюдения, поскорее приблизить к себе звезды. Ни пиры, ни охота не могли заглушить этой жажды. Улугбек приезжал на стройку, сердился, кричал на рабочих, порой несправедливо наказывал ни в чем не повинных людей. Это было совсем бессмысленно, потому что на стройке и так дневали и ночевали Казы-заде и Джемшид, все проверяя сами, никому не доверяя в таком тонком и малознакомом местным строителям деле, как изготовление и установка сложных инструментов. Под их руководством из неграмотных пареньков, согнанных на стройку из ближних селений, вырастали умелые мастера, а в будущем - толковые наблюдатели.
Нетерпеливый Улугбек не замечал, как подтачивает эта гонка здоровье его старых наставников. Казы-заде похудел и высох, словно щепка. Джемшид сорвал голос, крича на рабочих, и говорил теперь хриплым, зловещим шепотом.
Им так и не суждено оказалось увидеть полного осуществления своих мечтаний. Когда уже поднялись высокие стены и каменщики начали выкладывать плоскую крышу величественного здания, старый Казы-заде неожиданно слег и через несколько дней умер. Не с кем стало спорить ворчливому Гийасаддину-Джемшиду. Он тосковал, стал угрюм и неразговорчив и через несколько недель последовал за своим другом. Оба они, как записали в свои хроники придворные историки, «покинув талисман жизни телесной, обрели покой в худжрах обсерватории высшего рая».
Удар был тяжел, но Улугбек не сразу постиг всю меру своей потери, отвлеченный пока хлопотами по строительству. Все заботы о нем теперь легли на него. А помощником оставался один только Али-Кушчи.
Улугбек похоронил наставников с большими почестями. Для могилы Казы-заде Руми даже было выбрано место в Шахи-Зинда, где покоились только «святые» и родичи Тимура. Это вызвало новый ропот среди сейидов, но Улугбек твердо настоял на своем.
Над прахом учителя он приказал построить великолепный мавзолей, хорошо сохранившийся до наших дней.
Но самым лучшим памятником была обсерватория, которую воздвигли в невероятно короткий срок - всего за год! По данным одной из хроник, она была готова уже в октябре 1429 года.
Мастера еще не успели до конца выложить небесно-голубыми плитками самый верх стены. Но Улугбек не мог больше ждать.
В сопровождении Али-Кушчи и других учеников Улугбек обошел все здание. Снаружи оно казалось простым и монолитным, словно скала, но внутри поражало своим непривычным и сложным устройством. Все здесь было строго продумано и подчинено одной цели - наиболее выгодному расположению приборов. Проходя по залам, поднимаясь по узким винтовым лестницам, Улугбек все время ощущал, что им создано нечто совершенно небывалое. Было что-то фантастическое, неземное во всех этих бесчисленных переходах, лестницах, скрытых в стенах, в ложных окнах, не пропускавших ни лучика света.
Весь центр здания - от плоской крыши до пола нижнего этажа - занимал исполинский секстант, запрятанный в непроницаемый для света коридор, будто в футляр из кирпичных стен. Нижняя часть его еще уходила на добрый десяток метров под землю. Этот коридор с дугою секстанта делил все высоченное здание обсерватории на две части точно по меридиану. На том конце дуги, которая поднималась под самую крышу, находилась небольшая площадка для наблюдателя. Прямо напротив нее, на другой стороне круглого здания, было проделано в крыше маленькое отверстие, закрывавшееся задвижкой. Это был диоптр секстанта, расположенный точно в центре той окружности, одной шестой частью которой являлась дуга прибора.
По обеим сторонам главного инструмента строители остроумно расположили все подсобные помещения. Тихие, потаенные худжры манили к размышлениям и математическим расчетам. Улугбек обошел их все, придирчиво осматривая каждую. Пламя факелов отражалось на медных частях приборов.
Кроме уединенных худжр, в обсерватории было несколько довольно просторных и вместительных залов, чтобы вести общие беседы.
Все стены их покрывала роспись. Картины изображали девять небесных кругов, небесный свод с кругами семи подвижных светил. На разноцветных мозаичных картах можно было найти горы, моря и пустыни всех семи климатов Земли.
В своих географических воззрениях арабы также во многом повторяли древних греков, хотя известный им мир был уже значительно обширнее греческой Ойкумены[26]. Для Геродота обитаемый разумными существами мир кончался где-то в степях нынешней Украины. Дальше начиналось царство одноглазых чудищ с ушами, огромными, как у слонов. В трудах арабских географов уже можно найти подробное описание верховьев Иртыша и Енисея и даже береговой полосы Тихого океана вплоть до современной Кореи.
Но тем не менее арабские географы продолжали старательно перерисовывать фантастическую карту мира, составленную в самом начале нашей эры великим Птолемеем. И всю населенную, по их представлениям, часть Земли они, так же как и греки, делили на семь климатов. Это были семь поясов между воображаемыми линиями, проведенными параллельно экватору: первый - между экватором и 20°27' северной широты, второй - до 27°37', третий - до 33°37', четвертый - до 38°54', пятый - до 43°23', шестой - до 47°12' и последний - до 53°. Более северные районы, так же как и лежащие к югу от экватора, считались необитаемыми.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
