Не сомневаюсь — в спешке, раз у него за спиной валяется труп.
И в этот момент, по закону пакости, как это со мной всегда бывает, зазвонил телефон. Такое уж мое счастье…
— Говорит Якуб Седляк, — услышала я в трубке.
Господи помилуй, и что делать? Выбежать с трубкой во двор? Сказать, что ошибка? Моя ошибка. И тем самым отрезать себе всякую возможность переговорить когда-нибудь с мужем Эвы. Назвать номер телефона пана Тадеуша и попросить позвонить ему? Но ведь тот немедленно перезвонит мне и начнет расспрашивать, что к чему. Повеситься?
Гурский сидел в пяти метрах от меня, а я словно окаменела. Во что бы то ни стало мне следовало скрыть от него Эву, но как?!
О, Лялька и Кшися Годлевская! Свалю все на них.
И я почти свободно и со сдержанной радостью поздоровалась с Седляком.
— Как хорошо, что пан позвонил! — произнесла я, надеюсь, соловьиным голосом — Удивляюсь только, как вы…
Собеседник сухо перебил мое щебетание.
— Удивляетесь, оставив мне такое оригинальное сообщение? — решительно, но вежливо проговорил ортопед. — Ваш номер определился, и я позволил себе позвонить вам. Не знаю, с кем говорю, но, надеюсь, не ошибся, заговорив с вами по-польски?
Холера!… Надо же было мне звонить по стационарному телефону!
— Не ошиблись, и я очень рада вашему звонку. Ваш номер я узнала от Кшиси Годлевской, кстати, она просила, когда буду с паном разговаривать, передать вам привет…
— Благодарю, и от меня передайте.
— Но тут все дело не в Кшисе, а в Эве. Да-да, уже объясняю: ее разыскивает подруга, с которой они вместе учились в школе, а потом расстались, и она потеряла Эву из виду. И теперь ее замучила совесть, поскольку она в этом винит себя. И она хотела во что бы то ни стало разыскать старую подругу, с которой они были очень дружны, и попросила меня помочь ей в этом. Тут и пригодилась Кшися, мы с ней давно знакомы, и она подумала, что Эвин телефон я могла бы узнать у вас…
Притворяться осчастливленной соловьихой мне было противно, да и Гурский как-то странно на меня поглядывал. Я уже жалела, что не ушла хотя бы в кухню.
— А не могла бы пани назвать эту школьную подругу? — поинтересовался обстоятельный доктор.
— Мария Каминьская. Однако Эва наверняка запомнила ее под другим именем — Лялька, все ее так звали. Лялька Каминьская. Хотя сейчас она наверняка уже не Каминьская, вышла замуж за француза и живет во Франции. Но его фамилию я не помню. Для нас она осталась Каминьской.
Имя Ляльки явно смягчило доктора, и голос у него сделался уже не такой официальный. А вообще, Кшися права — сухарь он, и речь вон… словно на профсоюзном собрании выступает или делает доклад по своей ортопедии.
— Полагаю, — заявил он, — что Эва охотно свяжется с пани Лялькой. В свое время мне приходилось о ней слышать, они очень дружили. И если пани пожелает дать мне номер сотового Ляльки, я передам его Эве при первом же удобном случае. Если пани не усматривает в этом никаких препятствий.
— Ни малейших. Секундочку, мне придется для этого взять сотовый, на память я не надеюсь…
От приторной медовости в собственном голосе мне даже стало нехорошо. И что я так перед этим сухарем распинаюсь?
Продиктовав швейцарскому ортопеду номера всех Лялькиных телефонов, я вдруг поняла, почему Эва развелась со своим мужем. Ведь это же копия ее папочки! Я еще добавила (на сей раз, для разнообразия, голосом позаброшенной всеми сиротки Марыси) просьбу к швейцарскому сухарю: Ляльку, видите ли, трудно поймать по телефону, она много работает, часто выключает сотовый, так как у нее вечные переговоры, но пусть уж пан постарается. Положив трубку, я почувствовала, как по спине стекает холодный пот.
Гурский не был кретином. Увы, ни в малейшей степени.
— Это мысль! — сказал он задумчиво, разглядывая газон за окном. — До сих пор такое не приходило мне в голову. Спасибо, пани подсказала. Что ж, лучше позже, чем никогда.
— Что вы там себе напридумывали? — подозрительно поинтересовалась я. — И что вы намерены предпринять?
— Пока ничего, у меня еще нет уверенности. Вы же мне больше ничего не скажете, вот в этом я как раз уверен. Придется пойти другим путем. Спасибо за гостеприимство, и вообще рад был с вами встретиться.
И мой гость поднялся.
Хуже и быть не может! Что стоило этому швейцарскому обормоту немного подождать со своим звонком!
— Постойте, ну что вы торопитесь как на пожар! Я как раз собралась сообщить вам о факте, который показался мне подозрительным. Самой мне его не проверить, а вам — раз плюнуть.
Упрямец и не подумал сесть снова, лишь оперся руками о спинку кресла, всем своим видом демонстрируя, как он спешит! Я же бросилась в кухню, мысленно похвалив себя за то, что вместе с сумкой вытащила из машины и внесла в дом каталог «Кампанеллы», а то пришлось бы сейчас целый час рыться в гараже. Так же бегом вернулась и подсунула каталог под нос Гурскому.
— «Мерседес», цвет графит-металлик. Вот номер. Если вы проверите, кому он принадлежит… Возможно, я преувеличиваю, но надеюсь — нет, и кое-кто будет признателен кое-кому. Или вы мне, или я вам.
— А почему я должен его проверять?
— Подозрительный.
— Чем подозрительный? Слушаю вас.
Я оторвала клочок от какой-то бумаги на столе, переписала номер и вручила его инспектору. Затем коротко рассказала о случившемся на улице Винни-Пуха. Всего сказать я не имела права, но надо было как-то увязать концы с концами.
Итак, я оказалась на улице Винни-Пуха, потому что там живет моя давняя знакомая Кшися Годлевская, врач-дерматолог. И видела, как из квартиры ее пациента, которого я знаю в лицо, вышел незнакомый мужчина. Десять минут назад он был тяжело болен, видимо ангина, — я его видела в домашнем халате и с компрессом на шее, — а тут живой и здоровый, без всякого компресса, прошествовал в машину и укатил. Дело явно нечисто.
— Как его зовут?
— Не знаю. Поэтому и попросила вас узнать.
— Нет, я имею в виду пациента пани Годлевской.
Тут мне следовало бы тоже сразу сказать — не знаю. Не помню. Но проклятый телефонный звонок Седляка выбил меня из равновесия.
— Только прошу вас не начинать огород городить, — улыбнулся Гурский, пряча листок в карман. — Я же вижу — собираетесь.
— Ступеньский, — пришлось мне сознаться. — Флориан Ступеньский.
— Итак, вы его знаете… И кто он?
С трудом удержалась от кретинского вопроса — откуда он знает, что я его знаю? Раз двери квартиры открыл не хозяин, значит, хозяин мне известен.
— Трудно сказать… Скорей всего, мошенник и аферист, а с виду привлекательный бездельник, втерся на телевидение, притворяется режиссером, легко охмуряет женщин и так же легко их бросает, часто живет за их счет, нанес моральный ущерб Мартусе — о, вы же знаете Мартусю? Все это я знаю по слухам, потому как близко мы не знакомы, хотя, кажется, одно время ухлестывал и за мной. Он любит баб творческих или богатых, за счет которых можно поживиться. Но со мной номер не прошел. Так вот, я уверена — двери открыл не он, а вроде бы я звонила в его квартиру.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
