Всё как раньше, когда не было в моей жизни Академии, сокурсников и страшных похищений.
— Рассказывай, милая, как тебе учеба?
— Неплохо, мам, — признала я. — На лекциях почти ничего нового, а вот всякие практикумы и семинары весело проходят.
— Что же веселого? — улыбнулась мама, отламывая ложечкой кусочек мороженой клубники.
— Все спорят, ругаются, иногда даже дерутся и грохот такой стоит, будто Мушка спину о сосну чешет.
Бабуля уронила полотенце.
— Отчего же ругаетесь вы, донечка? — растеряно спросила она. — Отчего вас мир не берет?
— Так ведь задания разные дают, говорят творчески к ним подходить, справляться, как умеем, а позже защищать перед всеми свой способ. А умения у всех разные, вот иногда и приходится ультимативно остаивать свою точку зрения, — скромно потупилась я.
Родственницы переглянулись. Бабушка зачем-то начала загибать пальцы, шепотом подсчитывая ей одной известные вещи, а мама потянулась к зеркалу.
— Скажи, кому звонить в первую очередь, чтобы уладить это недоразумение?
— Какое недоразумение? — вопросительно подняла бровь я.
— Шестеро их приходило, — неторопливо высказалась бабушка. — Вместе с нашей шестеро. По всему выходит, минимум четверых недосчитаются к концу практики. Мойрочка всего одна, а ведь они только тройками ходют.
— Понятно, значит, посольство Греции, — вздохнула мама. — Кто еще?
— Мам, ты вообще о чем? — ошеломленно спросила я.
— О том, перед кем мне извиняться за безвременно почивших наследников. Надеюсь, свидетели умеют держать язык за зубами?
— Я ни в чем не виновата!
Какая чушь им в голову пришла?
— Конечно, не виновата. Уж в том, что прямых доказательств твоей виновности нет, я не сомневаюсь, мы с бабушкой хорошо тебя обучили. Кроме мойр, еще кто-нибудь пострадал?
— Да никто не…
— Кощей, — внезапно выдала бабуля. — Я-то думала, паренек сам убиться собрался, а оно вона как, наша постаралась.
— Ну, это не страшно, — отмахнулась матушка, вычерчивая на стекле знаки.
— Дык, как поглядеть… Первая это смерть у него, а ежели наша пташка к ней руку приложила, то зуб даю, не встанет покойничек.
Мама выронила зеркало. Серебряная оправа прокатилась по полу, сберегая отражающую поверхность, и упала рамкой вверх, явив сложный вензель королевского двора.
— Ба, откуда ты знаешь? — вытаращилась я.
— Что ж я, совсем старуха слепая, заразу в теле не разгляжу?
— Какую заразу?
— Бактериальную. Неужто не заметила порез на ладони товарища?
— Заметила. И даже сама сбрызнула перекисью, только от заговора он отбился. Но как ты?…
— От меня еще никто не отбивался. Грязь в царапину эту попала, вместе со скверной мусорной да бактериями. Уж кровь понемногу гнить начала, пришлось скормить ему таблетку-антибиотик, да заговоренной водой отпоить. Велела же балбесу утром к тебе подойти за еще одной таблеткой!
Вот оно что. Теперь ясно, почему обычная простуда вцепилась в навьего царевича с такой силой — ослабленный иммунитет, приправленный желанием побыстрее пройти смертельную инициацию, сделали свое дело.
— Я правильно понимаю, что где-то сейчас лежит полумертвый наследник дома Кощеева, грозящийся умереть в первый раз от обычной царапины? — звенящим от напряжения голосом спросила мама. — И это происходит рядом с моей дочерью, которая сию царапину не просто видела, но даже трогала?
— Та тю на себя, Янинка, — отмахнулась бабуля. — Я свое дело хорошо знаю, ничего ему с той царапины не будет, и черт с ним, что к Славке не обратился. Небось уже бегает быстрее прежнего и в ус не дует.
— Ну, вообще-то, — нехотя ответила я. — Там интересная ситуация вышла.
Мама с каменным лицом выслушала мой рассказ о простуде после дождя и подняла зеркало, игнорируя бабушкин хохот.
— Пожалуйста, мама, умерьте веселье. Мне еще объясняться с его родителями, — зеркало пошло рябью. — Алло, Маша, слышишь меня?
— Янина? — потусторонний голос эхом раздался из зеркала.
Мама вскочила на ноги и быстрыми шагами удалилась в свою комнату, подальше от хохочущей бабушки. Едва дверь в спальню закрылась, как старушечий смех оборвался, и собранная колдунья подняла на меня серьезный взгляд.
— Рассказывай, внученька, как ночное чаклунство прошло?
Глава 18
Настенные часы показывали без пятнадцати полночь, а я вчитывалась в очередные столбики статистики МВД. Каждый следующий распечатанный лист был безрадостнее предыдущего. Увидев заголовок «Полоролевые особенности малолетних, пропавших без вести в период за…», я бессильно смяла распечатку.
— Чушь какая-то!
— Чушь, не чушь, а лучшие специалисты московского ковена уже месяц ломают голову, пытаясь найти что-то общее у жертв похищений, — мама подчеркнула красным маркером процентное соотношение мальчиков и девочек на очередной бумажке.
— И ничего?
— Сама видишь. Единственная зацепка — это возраст похищенных: от трех до шести лет. Пол, социальный статус родителей, место жительства, уровень развития или особые приметы не имеют значения. А, главное, исчезновения такие тихие, будничные, словно так и надо.
— Разумеется, зеркала, блюда, свечи и вода ничего не нашли? — я устало отодвинула бумаги, сцепив руки в замок.
— Естественно, иначе бы мы тут не сидели. Слав, сможешь изъять тот волос с игрушки, передав на экспертизу?
— Попробую. Только, надо признать, совершенно не помню, где она. Кажется, Сеня оставил ее в доме Леры для человеческого следователя.
Я принялась собираться обратно. Мама никак не прокомментировала нашу ночную вылазку в лес ради поколдовать, но попросила быть осторожнее и не соваться в пекло. А по-хорошему вообще оставить это дело взрослым, не ввязываясь в сомнительные колдовские расследования.
Бабушка активно поддержала ее, украдкой показав мне на свою комнату — знак, что перед уходом она ждет меня в своей спальне для разговора. Мы так делали иногда в моем детстве, когда больше всего мне хотелось избежать маминых нотаций, рассказав бабуле очередной страшных секрет или поделившись гениальной идеей, принципиально не одобряемой мамой.
— Возьми вытяжку папоротника для Кости, — мама протянула мне пузырек.
— Зачем? — подозрительно спросила я. Папоротник редко используется при простудных заболеваниях.
— Чтобы облегчить боль при ранениях. Калистрат бушует, что наследнику грозит смерть от кашля, а не в славном сражении, так что подозреваю, твой друг как придет в себя, сразу постарается самоубиться обо что-нибудь острое и грозное. Пусть мальчик меньше страдает.
Представляю себе эту картину. Лежит царевич с пробитой грудью, готовится откиснуть, истекая кровью, а тут я, с папоротником наперевес говорю: «Спасать не буду, вот тебе обезболивающее за пять минут до смерти. Наслаждайся».
Но вытяжку взяла. Мало ли, вдруг самой пригодится. Сил оставалось буквально на донышке и топать бы мне не меньше двух часов, изредка подтягивая на себя приграничное пространство, как короткое одеяло, если бы не грозный бабушкин оклик:
— Не дури! Совсем ополоумела, считай, с голым резервом по ночам шастать? Кину я тебе тропку, огражу от леса и не вздумай выступать,
