Сын и наследник Василия Васильевича, великий князь московский Иван III после кончины отца в 1462 г. продолжил традицию патроната рязанской родни. Во второй половине 1463 г. опеку сняли, и восстановленный в суверенных правах великий князь рязанский был отпущен на удел. Историки до сих пор не нашли объяснения столь нелогичному, казалось, поступку московского князя, имевшего все шансы прибавить к собственным владениям и Рязанское княжество[595]. Но, судя по всему, со стороны Ивана III это был продуманный шаг.
«Опека» 1456–1462 гг. продемонстрировала высокую, если не сказать абсолютную управляемость Рязанского княжества, достигнутую, очевидно, благодаря удачно найденному компромиссу между интересами Москвы и удельного боярства. Московские «наместницы» в это время, что характерно, не присылались «на Резань» из Москвы, а набирались из местной думной аристократии[596]. Возможно, отношения московской великокняжеской власти и рязанской боярской корпорации даже были юридически оформлены какими-то письменными соглашениями.
В. Н. Татищев в сочиненном им обзоре памятников древнерусского права, «Собрании законов древних русских» когда-то отметил, что, помимо общерусских судебников существовали «законы по княжениям», и великие князья московские Василий Темный и Иван III позволили «судить по их (то есть местным) законам» в соответственно, Ростовском и Рязанском княжествах местным боярам[597].
Применительно к Ростову К. В. Баранов предположил, что речь может идти о некоем юридически оформленном документе, корпоративной грамоте Василия Васильевича ростовскому боярству с подтверждением его прежних, шедших еще с эпохи ростовской самостоятельности, прав и полномочий[598]. Если информация В. Н. Татищева верна, то, кроме ростовской грамоты Василия Темного, должна была существовать и аналогичного содержания грамота его сына, Ивана III, рязанскому боярству. Возможно, именно этот документ с неясной характеристикой «рязанская грамота с великим князем Иваном», о содержании которой, как заметил Л. В. Черепнин, «трудно сказать что-нибудь определенное», упоминает Опись архива Посольского приказа 1626 г.[599]
В обстоятельствах юридического оформления ростовской и рязанской грамот местному боярству, коль скоро таковые существовали на самом деле, однако, имелось одно серьезное различие. Если Ростовское княжество перешло под власть Москвы задолго до правления Василия Васильевича, а ростовские князья были служебными князьями московских уже в XIV в.[600], то Рязань сохраняла, пусть и формальную, независимость от Москвы, а Иван III никогда великим князем рязанским не титуловался, хотя и получил за два года до кончины по завещанию племянника, рязанского князя Федора Васильевича принадлежавшую последнему по разделу со старшим братом, великим князем рязанским Иваном Васильевичем, треть удела[601]. Так что если грамота Ивана III рязанским боярам действительно существовала, то, скорее всего, ее пожалование великим князем московским состоялось в 1462–1463 гг., перед возвращением на удел великого князя рязанского Ивана Васильевича, причем было осуществлено вопреки старому, еще в первой половине XIV в. действовавшему правилу о взаимной невыдаче князьями жалованных грамот в уделы друг друга[602].
При этом формальный суверенитет Рязани был с самого начала правления новгого великого князя подчеркнут великим князем московским красноречивым жестом. Несколько месяцев спустя, в январе 1464 г. Василий Иванович был обвенчан с сестрой Ивана III, княжной Анной Васильевной. В то же время сам брак был заключен не в Переяславле Рязанском, на родине и в уделе жениха, что было бы естественно, а в Москве, при дворе шурина: «И венчался в Пречистои на Москве в неделю о Блудном, и на тои же недели…поиде в свою отчину на Рязань и со княгинею»[603]. Кстати, первенец рязанской четы, князь Иван Васильевич, появился на свет в 1467 г. тоже, как не странно, не в Переяславле Рязанском, а в Москве[604]. Имя младенцу, который очевидно, в Москве же был и крещен, и в таком случае, восприемником его был родной дядя, великий князь московский[605], наверняка выбиралось не только в честь рязанского деда, но и московского родственника, полного тезки наследника рязанского стола.
В 1483 г. великий князь рязанский Василий Иванович скончался, и великая княгиня осталась опекуншей при неженатом Иване Васильевиче, его младшем брате Федоре Васильевиче и неизвестной по имени дочери. Московско-рязанское докончание этого же года, зафиксировавшее «куплю», речь о которой шла выше, хотя и заключалось от имени 16-летнего рязанского суверена, но, несомненно, с благословения матери.
Вдовая великая княгиня рязанская стала своего рода воплощением окончательного «семейного» соединения двух правящих домов[606]. В Москве Анна Васильевна проводила иногда по полгода и более, и во время двух таких продолжительных визитов сестры великий князь московский устраивал браки своих рязанских племянников и племянниц. В летописной статье под 1485 г. отмечен первый такой продолжительный визит, завершившийся свадьбой. «Тоя же весны великая княгиня Анна Резанская поехала на свою землю на Рязань от матери своеи от Марфы и от брата своего от великого князя Ивана, а приезжала навестити матери своеи месяца июня. Того же лета месяца июля в 13 князь Иван Васильевичъ Рязанскии женился, а понял за себе княжну Агрипину княж Васильеву Бабичеву дщерь, а венчалъ ихъ рязанскии владыка Симеон в Благовещении на Рязани»[607].
Похоже, в летописном изложении событий присутствует хронологическая путаница. Приезд и отъезд великой княгини в Москву и рязанское бракосочетание не могли иметь места в один год. «Тоя же весны» и «того же лета» относятся к одному году, «месяца июня» – к другому, предыдущему. Следовательно, Анна Васильевна прибыла в Москву в июне 1484 г. и вернулась в Рязань весной следующего, 1485 г., чтобы 13 июля того же года сыграть свадьбу дочери. Таким образом, вдовая рязанская великая княгиня провела в в Москве у брата и матери не менее полугода.
Отец невесты рязанского князя Василий Иванович Бабич был одним из сыновей князя И. С. Бабы Друцкого, выехавшего на службу Василию Васильевичу в начале 1436 г.[608] В мае того же года князь И. С. Баба отличился, пленив «на бою» соперника московского князя, Василия Юрьевича Галицкого, отведенного в Москву и там ослепленного[609]. Так что своим прозвищем, Косой, сын скончавшегося ранее «дяди», Юрия Дмитриевича «обязан», очевидно, воинской удаче И. С. Бабы Друцкого[610].
Ю. Г. Алексеев посчитал брак Ивана Васильевича свидетельством падения политического статуса Рязанского княжества[611], очевидным мезальянсом, с чем можно согласиться только частично. Разумеется, более предпочтительным был бы брак в великокняжеском доме. Но, кроме рязанского, единственным великокняжеским домом на Руси к 1485 г. оставался московский (в этом году прекратило свое самостоятельное существование Великое княжество Тверское), причем дочери Ивана III приходились Ивану Васильевичу двоюродными сестрами[612], что автоматически исключало какие-либо брачные контакты Москвы и Рязани не только в здравствующем поколении, но и в нескольких будущих. Так что понижение статуса невесты рязанского князя было делом вынужденным.
С другой стороны, князей Друцких никак нельзя отнести к служилой «мелкоте». Даже во времена расцвета рязанской самостоятельности брак в доме Друцких, литовских Рюриковичей, не считался для Рязани зазорным. Еще в начале XV в. дочь Олега Ивановича от первого брака, княжна Анастасия была выдана замуж в Литву за князя Д. В. Друцкого[613].
Другая свадьба, также устроенная Иваном III, последовала двенадцать лет спустя, в 1497 г. На этот раз московский дядя выдал замуж свою рязанскую племянницу, неизвестную по имени сестру Ивана Васильевича за князя-Гедеминовича, Ивана Федоровича Бельского, пятнадцатью годами ранее, в 1481–1482 гг., выехавшего из Литвы на службу великому князю московскому[614].
Первенствовавший, в силу высокого происхождения, при московском дворе, князь И. Ф. Вельский в 1492 г. по наговору, как было признано позднее, попал в опалу и до января 1497 г. находился в заключении в Галиче[615]. На момент снятия опалы в Москве у брата не менее полугода гостила великая княгиня рязанская Анна Васильевна, которую Иван III в январе того же года «по Крещеньи… отпустил… наборзе свадьбы для: дала она тоды дщерь свою за князя Федора Ивановича Белского. И свадьба бысть на Рязани генваря»[616]. Спешность, с которой в течение всего трех недель был организован второй брак князя И. Ф. Вельского и племянницы Ивана III, показывает всю важность его для московского князя, стремившегося как можно скорее и действеннее загладить свою вину перед бывшим галицким «сидельцем».
