Он вышел из спальни после того, как вытерся и оделся. Проходя мимо ее двери, он остановился и прислушался, позволив даже звуку собственного сердцебиения исчезнуть из восприятия.
Тихое дыхание Адалин было едва слышно за дверью, и этот звук давал лишь толику утешения, на которое он надеялся. Меррик быстрыми шагами пошел дальше по коридору. Ее присутствие покалывало ему спину, становясь слабее, но настойчивее с каждым шагом, который он делал, удаляясь от нее. И это чувство в его груди, эта тревога, этот ужас усилились.
Хотя Меррик намеревался войти в кабинет, он обнаружил, что спускается по лестнице и идет по южному коридору, не останавливаясь, пока не оказался в бальном зале. Шторы были задернуты, позволяя лишь слабому вечернему свету проникать по краям окон, но полумрак почти не отражался на его глазах. Он не мог вспомнить, когда в последний раз пользовался этой комнатой — в последний раз, когда он даже входил в нее, — до прихода Адалин. Она вдохнула в нее жизнь.
Она вдохнула в него жизнь.
Тяжесть и давление в груди усилились, когда он рассеянно повторил путь их слишком короткого танца, поднялся на сцену и провел пальцами по изящному изгибу фортепиано.
Хотя музыка магии текла в крови всю его жизнь — даже когда он был слишком молод, чтобы чувствовать это, — он никогда не считал свои таланты достойными, когда дело касалось обычных инструментов. Он был достаточно компетентен, знал ноты и клавиши, мог даже сыграть много сложных пьес, но всегда чего-то не хватало — страсти, чувства. По какой-то причине ему никогда не удавалось уловить эти эмоциональные стержни. Все, что он играл, звучало скучно. Вся его сосредоточенность, вся его страсть ушли на власть.
Но он знал, даже не слыша ее игры, что Адалин может наполнить свою музыку любыми эмоциями, которые пожелает, с огромной, всепоглощающей страстью. Он знал, что музыка дается ей так же легко, как магия — ему.
Он хотел услышать, как она играет. Более того, он хотел услышать, как она играет для него. И это желание наполнило его… печалью.
Почему по прошествии тысячи лет он нашел единственную женщину, которую желал больше всех остальных, единственного человека, с которым страстно желал быть, единственного человека, чья душа, казалось, говорила с ним, только для того, чтобы это пришло вместе с осознанием того, что она скоро уйдет? Почему величайшая красота — как внутри, так и снаружи — всегда так ужасно мимолетна?
Меррик подошел к пианино, поднял крышку и положил руку на клавиши. Он осторожно нажал на одну из них. Тихая прозвучавшая нота была резко фальшивой. Как ему удавалось поддерживать в безупречном состоянии остальную часть дома, но пренебрегать этой? Было ли это каким-то подсознательным отражением внутреннего разлада?
Закрыв глаза, он медленно направил силу в инструмент, ощущая резонанс каждой отдельной струны через ее песню маны. Даже с помощью магии это был деликатный процесс, отнимающий много времени, но казалось, что это правильно. Пианино заслуживало лучшего, чем он ему дал.
И Адалин заслуживала только лучшего.
Даже когда он закончил настраивать инструмен, он не отошел от него ни на шаг. Его мысли были устремлены к ней, всегда к ней, навсегда к ней. Он не знал, как долго простоял там, погруженный в раздумья, но комната заметно потемнела, когда звук хлопнувшего шкафчика на кухне привлек его внимание. Он сделал глубокий успокаивающий вдох, развернулся и направился на звук. Страх в нем продолжал нарастать, сжимая горло и грудь.
Что-то не так, но что? Что я чувствую?
Он вошел на кухню и увидел Дэнни, стоящего у раковины и потягивающего воду из стакана. Тревога, бушевавшая внутри Меррика, такая же мощная и всепоглощающая, как и его магия, только росла.
— Твоя сестра все еще отдыхает? — спросил Меррик.
Она в порядке. Ей просто нужно было немного отдохнуть. Она в порядке.
Дэнни подпрыгнул, чуть не расплескав воду по краю стакана.
— Черт возьми, чувак, тебе всегда нужно вот так подкрадываться к людям?
Меррик прищурился и нахмурил брови.
— Я имею в виду, черт возьми, сэр… Вы, э-э… напугали меня? Дэнни поставил стакан на стойку и пробормотал: — Держу пари, ты ругался матом, когда был ребенком.
Ругань во времена юности Меррика была совсем другой, но он не собирался выдавать свой возраст, упоминая об этом — особенно потому, что английский, на котором он вырос, современные носители считали уже другим языком.
— Твоя сестра выглядела совсем неважно. Я знаю, что у нее и раньше бывали подобные приступы… Но то, как она выглядела и вела себя сегодня, — это нормально, на твой взгляд?
Дэнни нахмурился и уставился себе под ноги.
— Каждый раз по-разному, но головные боли у нее почти каждый день. Иногда еще и припадки, как ты уже видел, — он поднял руку и провел ею по лохматым волосам, откидывая их назад. — Иногда она действительно устает, или ее речь может быть невнятной, как будто она пьяна, но Адди не пьет, — он снова посмотрел на Меррика. — Она сказала, что сегодня переработала. Но… как думаешь, это из-за рака?
Меррик не мог поделиться с мальчиком своим настоящим страхом — что да, это был рак, и все происходило именно сейчас из-за того, что Меррик с ней сделал. Что, возможно, стало еще хуже из-за того, что он сделал. Он убеждал себя, что не может знать наверняка, что это всего лишь безудержные домыслы, порожденные гнетущим чувством внутри него, что такова реальность положения Адалин, но ничто из этого не приносило ему облегчения.
— Я не знаю, — наконец сказал Меррик. — Я думаю…
Что-то тяжело ударилось об пол наверху. Меррик захлопнул рот, и все внутри него замерло. Звук доносился со стороны спальни Адалин.
— Думаешь, что? — спросил Дэнни.
Неужели мальчик не слышал глухого удара? Звук был слишком похож на удар тела об пол.
Меррик выбежал из кухни и помчался по коридору, не обращая внимания на растерянные оклики Дэнни. Несколькими длинными шагами он преодолел винтовую лестницу и, не останавливаясь, рванул дальше по коридору.
Он ворвался в комнату Адалин и увидел ее на полу рядом с кроватью — она билась в очередном припадке, а перед ней растекалась лужа рвоты с примесью крови. Ее судорожные движения были яростнее, чем в прошлый раз, еще более неистовыми, а синеватые вены проступали под кожей резче, чем когда-либо.
Тревога, скопившаяся в Меррике, превратилась в зубастого первобытного зверя, который терзал его изнутри. За тысячу лет жизни он не испытывал такого ужаса. Он никогда не рисковал потерять так много, как в этот момент.
Отбросив страх, он пересек комнату и опустился на колени рядом с ней. Магия вспыхнула внутри, когда он протянул руки и обхватил ее голову. Сейчас не время для размышлений — она страдала, она была в беде, в смертельной опасности, и он должен был помочь ей, спасти ее.
Дэнни вбежал в комнату и остановился рядом с сестрой.
— Адди! О, нет, нет, нет. Пожалуйста, не умирай.
— Она не умрет, — прорычал Меррик. Он усилил связь между ними.
На этот раз он ожидал увидеть тьму внутри нее, раковую опухоль. Меррик обрушился на нее всей своей мощью, мысленно рыча, когда его магия взметнулась, чтобы отбросить скверну. Эта болезнь не заберет ее. Он не позволит. Даже если он не понимал до конца своих отношений с Адалин, даже если она еще не ответила ему взаимностью — той самой взаимностью, в которой он и сам не был полностью уверен, — он знал без тени сомнения: она принадлежит ему. И никто, ничто не отнимет ее.
Жар стремительно нарастал в нем, превращаясь в обжигающую боль, которая пульсировала по всему телу, исходя из эпицентра в черепе. Он принял ее. Принял эту борьбу. Темное пятно на светлой, сияющей душе Адалины отступало, сжимаясь и съеживаясь под напором его силы, но перед этим яростно рванулось в его сторону. Меррик снова зарычал и надавил сильнее, наполняя сознание ослепительным синим светом магии.
Рак отступил, но победить его было невозможно. Не одной лишь силой воли.
